Царствуй во мне полностью

– Вы… проверили перед уходом температуру у Николаева? Ему недавно прооперировали перитонит.

– Вы наверное знаете, что проверила и что все прекрасно, иначе бы я доложила, – парировала старшая сестра, – Вы точно это намеревались спросить?

Терентий Степанович замялся.

– Э-э-э… Я, собственно… Вы позволите вас проводить, Варвара Николаевна? – Хирург осмелился поддержать поскользнувшуюся коллегу.

– Пожалуй. При условии, что мы не будем говорить о стихах, о работе и о звездах.

– А… о чем же мы тогда будем говорить?

Варя рассмеялась.

– О вас, Терентий Степанович! Вам же решительно не с кем поделиться мыслями. Ни чувством. Вы все один да один. Так нельзя, это вредно для моральной составляющей и душевного равновесия.

Терентий Степанович с облегчением хохотнул – ему стало легко разговаривать с Варварой Николаевной. И он действительно принялся повествовать о своей одинокой жизни, изливать Варе душу. Та слушала почти с благоговением: очень уважала гениального хирурга и ученого. Но руководителя… Если бы не умелое начальствование Варвары Николаевны, отделение быстро бы стало вовсе бесполезным. Варвара Николаевна всегда утаивала этот факт как от самого начальника, так и от персонала, при каждой возможности публично подчеркивая его непререкаемый авторитет.

– А вы, Варвара Николаевна… – робко произнес доктор, – когда-нибудь любили?

– Отчего такой вопрос, Терентий Степаныч? – вкрадчиво спросила Варя.

– Дело в том, что, мне кажется… что я не совсем индифферентен к вам… Да что я говорю… Вы мне мнитесь повсюду. Позвольте быть откровенным.

Варя с ласковым сожалением мягко осветила его взглядом:

– Терентий Степанович… Увы… Я не могу ответить на ваши чувства. Мое сердце принадлежит другому.

– Вы… замужем? Простите, не знал. Иначе не решился бы вас тревожить.

– Нет, не замужем. И даже не невеста. Но это ничего не меняет. Еще раз простите. Поверьте: мне очень жаль.

Шевцова в муку перемалывала тяга к Вареньке. Настроившись на примирение, он выследил барышню и поджидал у подъезда дома, где проходил литературный вечер.

Непозволительно долго тянулось время. Валерий Валерьянович, притопывая, переминался с ноги на ногу во дворе.

Дверь подъезда наконец отворилась, свет из коридора упал на выходящих. К невысокой фигурке девушки в приталенном полушубке присоединилась еще одна – высокая, в черном суконном пальто и меховом треухе.

«Вы проверили перед уходом температуру у Николаева?» – произнесла высокая.

«…проверила…» – донеслось до Шевцова.

«Позвольте проводить?»

«Пожалуйста…»

Невысокая зашаталась на скользкой дорожке – мужчина поддержал и предложил ей руку. Девушка взяла спутника под руку.

Шевцов яростно топнул и ушел, не оглядываясь.

Борис Афанасьевич Емельянов разминал затекшие члены в купе состава, идущего по Транссибирской магистрали. Он с пятью товарищами был командирован в Дальневосточное бюро РКП(б) и добирался до Верхнеудинска.

В Забайкалье предстояло созвать Учредительный съезд левого толка, с целью провозглашения подконтрольной Центральному Комитету РКП(б) Дальневосточной республики в границах Забайкальской, Амурской, Приморской, Сахалинской, Камчатской областей и полосы отчуждения Китайско-Восточной железной дороги.

В уме он прокручивал наставление товарища Ленина:

«Дальний Восток, Камчатка и кусок Сибири фактически сейчас находятся в обладании Японии, поскольку ее военные силы там распоряжаются… Как вы знаете, обстоятельства принудили к созданию буферного государства – в виде Дальневосточной республики, и мы прекрасно знаем, какие неимоверные бедствия терпят сибирские крестьяне от японского империализма, какое неслыханное количество зверств совершили японцы… Но тем не менее вести войну с Японией мы не можем и должны все сделать для того, чтобы попытаться не только отдалить войну с Японией, но, если можно, обойтись без нее, потому что нам она, по понятным причинам, сейчас непосильна».

Напутствующий Бориса контрразведчик товарищ Трилиссер был гораздо более прямолинеен: