Улица шевелилась, перегороженная тесной запрудой: здесь тоже шел митинг, собравший мусорщиков и работников вторсырья. Перешагивая через керамические осколки и клочки газет, Шевцов пробрался к входной двери знакомого старого домика.
– Варюша, являюсь с повинной. Проявил себя самовлюбленным остолопом. Никогда – ты слышишь? – никогда более не обижу тебя ни словом, ни взглядом, ни другим каким образом. Ты слишком много значишь для меня. И я не посмею обмануть твое доверие. Буду ждать, сколько необходимо… пока мы не сможем быть вместе.
Варюша мягко притронулась к виску, припорошенному пылью цвета белого халцедона:
– Спасибо, милый… побудь со мною.
Пара провела оставшиеся совместные дни в блаженном целомудрии.
Валерий с Варей восседали, обнявшись, на жалобном диванчике – Варенька, подобравши под себя ноги.
Валерий Валерьянович нараспев декламировал наизусть полюбившиеся строки. Он никогда не читал стихов о любви женщинам: воспринимал это занятие как сугубо личное, почти интимное. Варя стала единственным исключением.
– Лера… Расскажи о себе.
– Зачем, котенок?
– Я практически ничегошеньки о тебе не знаю. То есть мне с самого начала по наитию было ясно, что ты чудесный человек, настоящий.
Шевцов печально улыбнулся.
– Но этого же не достаточно, – продолжила она.
– Солнышко, в моей жизни слишком много было невеселого, что могло бы тебя опечалить. А я не хочу.
– Чем же ты думаешь опечалить меня? Ведь ты мой родной, я твою боль должна узнать, как свою. Чувствовать тебя.
Валерий потерся щекой о Варин висок, поцеловал в лоб.
– Девочка моя, в трудные времена мы живем. Трагические. Спираль времени, на отрезке которой мы оказались, корежит судьбы и разъедает ржавчиной все то доброе, что было меж людьми раньше, – милосердие, любовь, прощение… Я такой же. Одна ты у меня – особенная, неподвластная влиянию свихнувшейся эпохи.
– Что ты, это не я… Я как раз очень слабая. Бог мне силы дает.
Шевцов, размыкая руки, вдруг сказал с неожиданной ожесточенностью:
– Ну и где был твой Бог, когда люди, недавние друзья-не разлей вода или близкие, любящие родственники, как помешанные, в дикой злобе принялись гвоздить и грызть друг друга? Когда жизнь ближнего перестала что-либо значить? Когда кровь полилась рекой, не щадя ни гражданских, ни женщин, ни детей? Когда русский человек, в самом себе несущий высокий идеал самопожертвования, утерял не то что Божий, но и человеческий облик?
Варя испуганно смотрела на него.
Шевцова прорвало: он выплескивал свою боль и накопившиеся за долгие годы воспоминания о войне, о том, как предательством обезглавили страну власть имущие, о беспросветной глупости и слабоволии командующих фронтами, об одичании и звериной ярости народных масс. Нелицеприятно повествовал о своем бытии, бессилии и ожесточении. Душа его вскипела горечью. Он говорил с напором, почти кричал.
Варвара застыла от потрясения и только время от времени судорожно вздыхала.
Шевцов наконец истощил свой запал.
Проронил обреченно:
– Осуждаешь меня?
– Что ты. Еще больше люблю.
Варвара, кутаясь в плед, сиротливо маячила у окна. Шевцова скребнуло по сердцу. Обхватил сзади:
– Малыш… не грусти.
Расстроенная Варя обернулась:
– Через неделю тебе на передовую. Что будет дальше?
Шевцов с нежностью вглядывался в дорогое лицо.
– Будем жить.
– Будем?
– Будем надеяться.
– Я поеду с тобой.
– Нет, родная, это опасно.
– А если навеки разлука?
– Ты знай: что бы ни случилось, я буду помнить тебя.
– А я всегда буду ждать тебя… очень верно.
– Девочка дорогая, не торопись связать себя обетом: будущее туманно и непредсказуемо. Кругом война… Люди гибнут повсюду. И если мне суждено не вернуться… я горячо желаю тебе счастья.
– Я не смогу быть счастливой без тебя.
Валерий Валерьянович прижал к себе Варину голову:
– Глупышка… не говори ничего.
– Я хочу быть с тобой. Всегда. Поцелуй меня.
Шевцов с чувством прижался губами к подруге.