Цефеиды. Андромеда полностью

– Четырнадцать. – Дасом склоняет голову, ехидно улыбаясь. – А тебе точно больше тридцати, наверное.

Звучит как начало войны. Которая начаться не успевает, ибо в Мингю летит какая-то хрень со стороны сада, оказывающаяся цветком космеи, который Давон срывает прямо на ходу, приговаривая, что звезды сегодня очень красивые. Красивые – правда. Он сам смотрит на небо и видит всю ту же чертову Кассиопею без имени, которая блестит поперек неба, отсчитывая секунды того времени, что ему жить осталось.

– А вы вроде как, – Дасом с легкой заинтересованностью наблюдает за тем, как Мингю курит, – лучшие друзья?

– Ей нравится, когда мальчик с мальчиком, – подскакивает с другой стороны к перилам Давон. – Я видела, как она читает манхву[5], где…

Впервые за последние два часа Мингю видит, как Дасом проявляет открытые эмоции – да открытые настолько, что ими можно половину планеты куполом накрыть.

– А ну иди сюда, сраная мелкая поганка! – Она выскакивает в сад, начиная носиться за сестрой, но ее опережает Куки. А Мингю просто тихо смеется над этим зрелищем.

Это так странно – странно стоять где-то в дебрях Пусана на террасе дома, который принадлежит матери Чонхо, и смотреть на его сестер, что бегают по саду, громко вереща. Так странно просто быть в Пусане, где Мингю не был много-много лет. И видеть людей, которые частички, молекулы, атомы – того самого важного, что вернуло тебе дыхание, которым ты хочешь наполнять свою жизнь. Это так странно, боже. Но это так прекрасно – быть частью момента, уникального до последней микрочастицы. Мингю тушит сигарету о пепельницу, которая стоит рядом, вся переполненная чужими окурками, и искренне улыбается, когда видит, как Дасом все-таки ловит младшую сестру и начинает ворошить ей волосы.

Он уходит с террасы, осторожно прикрывая за собой дверь. Идет в сторону столовой, но застывает, так и не успев переступить порог. Потому что видит, как Чонхо обнимает свою мать, низко склонив голову, а та – плачет навзрыд, крепко стискивая рубашку на его спине.

Больно. Мингю отходит назад, прячась за стеной. Больно. Он шарит в кармане, находя пачку сигарет. Смотрит на стоящие рядом на тумбочке вазы и грустно улыбается. Хочет вдруг сам всю жизнь выплакать вместо Чонхо, который спиной к нему стоял, но знает, что не может. Это не его слезы. Чужую боль не перекрыть своей.

– А ну-ка, – шепчет он, – давайте назад. – Мингю разворачивает сестер, когда видит их на пороге.

– Ура, сегодня можно поздно лечь спать! – вопит Давон, мгновенно исчезая во дворе.

Дасом не спешит следом – сначала внимательно смотрит на него, подмечая сжатую в руке пачку сигарет. А затем заправляет волосы за ухо и усмехается.

– До сих пор не знаю, злиться мне или радоваться, – говорит она, когда Мингю наконец-то закуривает.

– Давай радоваться.

– Конечно, без проблем, но сначала… – Она тянет вперед руку и выхватывает у Мингю сигарету, после затягиваясь. А Мингю стоит деревом, ибо откровенно теряется.

– Тебе еще нельзя!

– А тебе не все равно?

– В принципе, да, меня это не касается, но…

– Какого хрена?

Мингю и Дасом оба замирают посреди ночной трассы, когда видят Чонхо, который выходит на улицу. Дасом мгновенно впихивает сигарету обратно Мингю в руку и делает вид, что она вообще не с этой планеты, в то время как сам Мингю со вкусом затягивается и выдыхает Чонхо дым в лицо.

– А мы тут типа. На звезды смотрим.

– Знаешь что?

– Что?

– Дома поговорим.

– Манхва, я же говорила! – кричит Давон, но ее немедленно хватает Дасом поперек туловища, шипя что-то про то, что давным-давно пора спать.

Гостевая комната, которую для них подготовила мать Чонхо, оказывается настолько просторной, что Мингю чувствует себя излишне неповоротливо, когда забирается с ногами на кровать и ползает по ней, как подбитый таракан. Многовато места даже для двоих.

Пока Чонхо торчит в душе, Мингю сверлит взглядом дверь в ванную, лежа на боку и обняв руками подушку, и не может отделаться от желания извергнуть из себя миллион и один вопрос, но за этот месяц он понял одну простую вещь: если Чонхо захочет, он расскажет сам. И даже спрашивать не нужно. В этом они похожи.

Он начинает дремать, когда Чонхо ложится рядом. Мингю хочет в шутку спросить, что подумает его мать, если увидит такую картину с утра, но сил хватает только на неразборчивое мычание, которое сразу же сходит на нет, когда его едва ощутимо гладят по голове.

Ярко. Это слово преследует Мингю весь следующий день. То, как улыбается мать Чонхо, глядя на своего сына, – ярко. То, как ей в ответ улыбается сам Чонхо, – ярко. Сиреневое небо над головой без единого облачка – ярко. Пусан, раскинувшийся перед его глазами чередой многоэтажек и гор, – ярко.