Цефеиды. Андромеда полностью

Мингю опускает голову, боясь спросить. Он так боится прямо сейчас, его перекручивает всего, дерет на ленты (сиреневые) раз за разом, с каждым новым вздохом. И воздуха так мало.

– Время… – Мингю почти не слышит собственного голоса. – Время – плата.

– Да. – Чонхо заставляет его посмотреть на себя. – Ты платил своим собственным временем. Я же заплатил чужим.

– Что ты… Что ты хочешь сказать?

– Я лучше покажу.

Чонхо слезает с кровати, оглядывается, неловко надевает штаны и подходит к рюкзаку у самого выхода из комнаты, который Мингю замечает только сейчас. Большой такой, черный, потертый, каким он его и запомнил. С ним Чонхо ходил в университет. И на нем повязана фиолетовая лента. Мингю чувствует, что его губы дрожат.

– Я мало что забрал с собой. – Чонхо достает из рюкзака нечто прямоугольное, в чем он сразу признает рамку для фотографий. – Это вот не собирался. Но снял со стены в последний момент. Я просто хотел… Хотел что-то на память, наверное. – Он протягивает рамку Мингю.

Тот берет ее дрожащими руками. И смотрит. Узнает фотографию, которую видел уже сотни раз. Вспоминает, какой она была: Мин и Чонхо вместе на фоне моста Шелкопряда. Радостные, счастливые, яркие, живые. Но сейчас-

на фото лишь Мин.

Мингю с такой силой огревает осознанием по затылку, что он едва пополам не сгибается. Рамка падает на одеяло, смотрит на него одиноким лицом, усмехается будто. А Мингю попросту на пазлы растаскивает, потому что он вдруг понимает.

«Время – плата. Ты платил своим, я же заплатил чужим».

– Что ты наделал? – Мингю не обращает внимания на тот факт, что его глаза слезятся. – Какого хрена, Чонхо? Зачем? Ты придурок, ты, блядь, придурок, ты…

– Тихо. – Его крепко обнимают. – Не говори мне, что я придурок, потому что я за тобой даже в другой мир пришел.

И все. У Мингю все клапаны к хренам срывает. Он начинает рыдать, как тогда в ванной пару часов назад. Он давится слезами и едва не воет, потому что осознание того, что Чонхо ради него пожертвовал всем, выкорчевывает все живое, что он в себе смог взрастить за этот неполный год. Он скребет пальцами по чужой спине и исходит слезами, как последний кретин, не может остановиться и хочет захлебнуться.

– Я не хочу так. – Мингю действительно почти воет. – Я не хочу такого для тебя.

– Что сделано, то сделано. – С его щек пытаются стереть слезы, но Мингю начинает рыдать только сильнее. – Господи, пожалуйста, Мингю, перестань, я прошу тебя, иначе я…

Чонхо не договаривает, кусает губу, а он видит, что чужие глаза тоже наполняются слезами.

Они – два идиота, что позволили себе полюбить чужую Вселенную.

– Что за последний вздох и самый светлый час? – Мингю хочется убиться, честное слово.

– Последний вздох – когда ты вернулся в свой мир, самый светлый час – когда понял, что не могу без тебя. – В глазах Чонхо стоят слезы; стекают одиноко по щекам, чертя дороги в неизвестное, а Мингю хочет следовать им, но вместо этого окончательно срывается и сгибается пополам. – Тогда шел дождь. Он всегда шел, если подумать. Каждый раз, когда я смотрел на тебя и думал, что не могу отпустить.

– Перестань. – Мингю почти задыхается, не знает уже, куда слезы ронять, давится ими просто. – Я так хотел, чтобы ты был, блядь, счастлив, а ты… Зачем ты…

– Не говори мне, что не понимаешь. – Чонхо встряхивает его. – Ты же понимаешь. Потому что ты…

– Потому что я поступил бы так же, да, точно. – Он смеется в свои руки, которыми накрывал лицо. – Но… Боже, твоя семья. Твои друзья. Твоя жизнь. Ты просто не мог перечеркнуть все это.

Чонхо глубоко вдыхает, шумно выдыхает. Мнет одеяло в руках. Избегает прямого взгляда какое-то время, но улыбается неожиданно (снова) и падает собою в глаза Мингю – смотрит до того открыто и до самой сути, что то, во что сам Мингю верил до этого момента, попросту в пыль обращается.

– Я был с ними столько, сколько смог. – Чонхо улыбается. – Я ездил в Пусан почти каждые выходные. Моя мама классная, ты был прав. А еще Дасом… Мы сблизились. Но я так и не смог ей объяснить, почему ты больше не приезжаешь. Не смог, но она все равно решила, что мы поссорились. – Чонхо горько смеется. – Иногда мне казалось, что она скучает больше по тебе, чем по мне.

Мингю невольно касается серьги в ухе, которую так и не снимал с декабря, поджимает губы.

– А еще Тэён, знаешь. Ни за что бы не поверил, что мы будем проводить столько времени вместе. Мы буквально были вместе каждый день. Я не знаю, почему, но… Просто в какой-то момент я понял, что он – единственный, кто может меня понять после всего, что произошло. И Сонёль. – Чонхо заглядывает Мингю в глаза. – Он был сам не свой почти два месяца. Черт, я почти не знал, что делать. Но он перешагнул через твой уход и… У него все хорошо, правда. И у Юбина тоже. Он начал встречаться с какой-то девчонкой с другого факультета и под конец пропускал все наши встречи. – Чонхо ухмыляется. – Я был с ними до конца, Мингю. Я был с ними. Но после всего я понимаю… Что больше всего хотел быть с тобой.