Он не помнит, когда его руки в последний раз дрожали настолько сильно. Его всего лихорадит. Зажигалка вспыхивает огоньком только с пятой попытки. Сигареты кажутся отвратительными на вкус, но он силой заталкивает в себя дым, надеясь, что тот сможет вытеснить другое. Не вытесняет – лишь добавляет тошноту и привкус желчи во рту.
Мингю наклоняет голову, пряча лицо в руках, и громко смеется. Опирается спиной о стену балкона и медленно сползает вниз. Так сильно вдавливает основания ладоней в глазницы, что становится больно. Сигарета, зажатая меж пальцев, тухнет, когда уголек достигает фильтра.
Слезы приходят не сразу; выжидают, собравшись жжением возле переносицы. Выжидают удобного момента, когда он ослабит оборону, когда окончательно сдастся под напором осознания. И Мингю сдается – когда поднимает голову и смотрит в сторону неба, сидя на холодном полу балкона. В сторону неба, которое темно-синее, но никак не фиолетовое.
Он рыдает в голос, захлебываясь слезами и собственной виной. Рыдает, жалея о том, что не может ничего, что бесполезен и никчемен. Рыдает от осознания того, насколько мир несправедлив. Он этот мир проклинает сто и один раз, а затем сто и два раза щелкает зажигалкой, поднося огонек к конверту. Так сильно хочет сжечь его, так сильно хочет спрятать все, что прочитал, так до боли желает, чтобы Тэёну не пришлось больше стоять на краю пропасти. Чем он так провинился перед Вселенной, что она заставляет его проходить через все это?
Чонхо его так и находит: в слезах на полу балкона, с зажигалкой в одной руке и конвертом – в другой. Повторяющего бессвязное «Это несправедливо» по кругу. Мингю поднимают на ноги, забирают и письмо, и зажигалку. Обнимают крепко, но в этот раз этим только хуже делают – он заливает слезами чужое плечо, чувствуя вину за то, что у него есть все, в то время как у кого-то – нет ничего.
– Все хорошо, – пытается успокоить его Чонхо, – все в порядке, – гладит по спине, – я рядом.
А Мингю так абсурдно разрывается от противоречащих друг другу чувств: от благодарности – к Чонхо, от боли – за Тэёна, от ненависти – к себе.
Он засыпает, глотая последние слезы, и просыпается с опухшими глазами. Берет отгул, сославшись на болезнь, и полдня сидит на кровати, смотря в одну точку. В голове – пустота, под сердцем – тянет, ноет, пульсирует тупой болью. На телефон то и дело приходят сообщения от Чонхо; Мингю читает их, но не находит в себе сил ответить.
Ближе к вечеру он, сморгнув с глаз отрешенность, встает и достает коробку – ту самую, последнюю, так и не разобранную. И которую, если честно, разбирать никогда и не собирался.
Мингю перекладывает рисунки из одной стопки в другую; разглядывает Тэёна, что вот сейчас – лишь фигура вдали, а затем – уже лицо, на котором тщательно нарисована каждая деталь, каждая черта, и даже ресницы настолько настоящие, что руку протяни – и коснешься. Мингю перекладывает чужие рисунки и думает отстранено, что, кажется, уже видел нечто подобное – когда-то давно, когда-то в те дни, когда, будто переживший аварию человек, учился ходить заново.
Он видел нечто подобное, но в то же время не может рассмотреть ничего схожего. И дело не в красках, дело не в штрихах, дело в самом лице. Мингю просто знает, что это – Тэён. Его глупый Тэён, который, как и он, погнался за несбыточным, но догнать так и не сумел. Который остался стоять у обрыва, глядя вниз, а там – что там? Есть ли там хоть что-то? Есть ли то, за что стоит бороться? До сих пор? Сейчас?
Через час напротив него на пол садится Чонхо; Мингю бросает на него поплывший взгляд и сразу же опускает его обратно к рисункам. Даже не ждет, что ему скажут что-нибудь, – это не нужно. Чонхо берет в руки блокнот – кажется, тот самый, о котором писал Мин. Мингю наблюдает за чужими пальцами, что переворачивают страницу за страницей, а внутри вновь образовывается вакуум. Когда Чонхо доходит до конца блокнота, сердце делает громкий удар и будто перестает биться.
Вакуум – пустота, из которой родилась Вселенная. Мингю живет в той, что предназначалась ему. И он понимает вдруг, что хочет, чтобы у Тэёна эта Вселенная тоже была – та, в которой он будет счастлив.
– Ему нужно знать, – нарушает тишину Мингю, – он должен знать, – твердо произносит он.
