– А что я? Со мной все нормально.
На виске настолько сильно пульсирует вена, что он буквально чувствует это. Папка в руках начинает казаться неподъемной. Мингю заталкивает все свои чувства куда подальше и присаживается на пол напротив Тэёна, желая лишь одного.
– Я это уже сказал только что, но повторюсь: последнее, чего я хочу, чтобы тебе было больно. Но тебе будет, Тэён. Прости. – Мингю сжимает в руках папку с рисунками и заставляет себя. Заставляет, мысленно раздирая собственное сердце – своими же руками. – Я думал, что однажды ты расскажешь. Обо всем. Но сейчас я понимаю, что если нет – так даже лучше. Было бы. Потому что… – Он судорожно вздыхает. – Потому что уже не осталось никаких «бы».
– А вот теперь ты действительно меня пугаешь, – шепчет Тэён.
– Прости. – Мингю склоняет голову. – И, пожалуйста, знай, что ни я, ни Чонхо никогда не хотели от тебя ничего скрывать. Мы хотели другого – чтобы ты… – Он чувствует, как его лицо искажается. – Чтобы ты нашел свое спокойствие.
– Если ты сейчас же не перестанешь, я тебя, блядь…
Мингю рывком сует Тэёну в руки папку с рисунками, кладет поверх письмо. Заглядывает в глаза. Молча просит прощения, надеясь на то, что его поймут. Надеясь на то, что…
Тэён останется Тэёном.
– Что это? – Чужой голос ровный, совсем не дрожит.
– Рисунки, которые я нашел в своем столе спустя пару месяцев после того, как вернулся, – произносит Мингю таким тоном, будто уже через минуту его поведут на казнь, – и письмо, которое Чонхо стащил у… – Он медлит, не зная, какое слово подобрать. – У Мингю. – Сдается. – И которое боялся тебе отдать целый год. Потому что… Потому что… Блядь.
Тэён не двигается минуту или около того – немигающим взглядом смотрит на папку в своих руках. Мингю – морально разлагается, потому что если Тэён пока не знает, он – да. Он знает, он видел, он читал. И он чувствует себя мудаком. Не только потому, что скрывал, не только потому, что прочитал чужое. А потому, что не хочет делать то, что сделать придется. Хоть и не сейчас.
– Прости меня, – просит в который раз шепотом Мингю.
– Я скоро вернусь. – Тэён подрывается с кровати и хлопает балконной дверью.
Он, конечно же, не идет за ним. Давится так и не высказанным «Лучше чуть позже», потому что о каком «позже» может идти речь, если Тэён и так ждал целых два года.
Мингю ждет. Сидит на полу спальни, разглядывает рисунок покрывала на кровати. Один раз даже поднимается на ноги и выглядывает за дверь, чтобы посмотреть на Чонхо – не для того, чтобы проверить, здесь ли он все еще, а просто. Просто так, понятно? Просто чтобы спокойнее стало.
Спустя долгие полчаса Мингю понимает, что не дождется. Он раздвигает шторы, в которых до этого все путались, ленясь отодвинуть до конца, и таращится в сторону балконного окна. Там, рядом совсем, – огни многоэтажек через дорогу. А если высунуться наружу, можно рассмотреть парк с кроликами. Можно хоть до неба дотянуться, если постараться, но Мингю так плевать на это сейчас. Он выходит на балкон, и его сердце сжимается, потому что он понимает, что чувствовал Чонхо, найдя его здесь на полу с зажигалкой и конвертом в руках.
– Господи, – давится он словами, – блядь, эй, Тэён, эй.
Мингю был готов к этому (
Тэён, свесивший голову себе на грудь, даже не пытается ее поднять. Он не плачет. Он просто сидит и смотрит, но не куда-то вдаль, а себе вовнутрь словно. И от этого страшно. Страшно настолько, что у Мингю руки дрожат так, будто он – наркоман со стажем, который только вышел из забытья и желает в него провалиться обратно.
– Тэён! – зовет он, присаживаясь перед ним. – Посмотри на меня. – Мингю обхватывает чужое лицо обеими ладонями, приподнимает голову. – Тэён, – зовет снова.
Его не слышат. Взгляд – пустой. В нем ничего нет, ни единого проблеска. Мингю не знает, что ему делать. Он ни хуя уже не знает, поэтому лишь крепче сжимает в руках чужие щеки и опрометчиво прижимается губами ко лбу Тэёна. Целует смазанно и сразу же отстраняется, надеясь, что ему ответят хотя бы жестом. Взгляд Тэёна все еще пустой, но он теперь направлен на него.
Мингю знает, что он не Мин. Мингю знает, что он не тот, кто нужен. И он и не хочет быть тем, в ком нуждаются настолько, что разрушают самого себя. Он не хочет быть Мином и не хочет быть суррогатом, о котором писали в письме. Тэён прикрывает глаза. Будто приходит внутри к смирению. А затем вжимается лбом в его плечо и без конца шепчет: «Прости меня», чем делает хуже не только себе, но и Мингю, который понимает, за что у него просят прощения.
– Ничего, – так же шепотом отвечает он; обнимает крепче, – все в порядке.
Ничего не в порядке. Для Тэёна уже никогда ничего не будет в порядке. И если самому Мингю тяжело жить с этой мыслью, то каково ж, блядь, Тэёну? Он жмурит глаза и кривит губы, запрещая себе плакать. Ему – нельзя.
Они сидят на полу балкона, не двигаясь, совсем недолго или, быть может, почти до самого утра – время становится одной километровой секундой, звенящей, хлесткой. Дрожит оборванной струной внутри.
