– Кончат они нас, вот увидите, – бормотал он, расставляя тарелки. – Скажут, что нечего в красивых домах жить. Это, скажут, раздражает всех рабочих лесопильного завода.
Старая генеральша вместо ответа повернулась к внучке.
– Твой призрак больше не появлялся? – спросила она.
– Нет, – Целестина дула на суповую ложку. – Я думаю, призраки только ночью приходят.
– Призраки – они разные, – со знанием дела произнесла генеральша, а потом показала, чтобы ей подали ещё вишнёвой настойки. Пока сверкающий хрустальный графин путешествовал над столом, она повернулась к Целестине и спросила: – Так что там с твоими призраками?
Девушка нахмурилась.
– Ну, я его раньше видела, – произнесла она, – а теперь не вижу. Собственно, всё. Наверное, если он и появляется, то в то время, когда я не смотрю.
– Призраки просто так не приходят, – сказала бабушка. – Завтра я научу тебя, как можно его поймать.
5
Как ни странно, но молчать о призраке оказалось почти так же интересно, как было бы о нём говорить. Так что тот учебный день стал одним из самых примечательных за все годы в гимназии. Настолько странный день, что она даже не запомнила, о чём говорили на уроках.
К тому же, Цеся увидела призрака только мельком. Так что рассказывать пока было толком нечего, а сочинять не хотелось. Почему-то сочинять о призраке – казалось неуважением к бабушке.
К тому же, Цеся увидела призрака только мельком. Так что рассказывать пока было толком нечего, а сочинять не хотелось. Почему-то сочинять о призраке – казалось неуважением к бабушке.
Когда Целестина вернулась домой, дом был погружён в полумрак, а за закрытыми дверями лаборатории слышалось бульканье. Казалось, работает насос, огромный и невидимый.
Но когда Целестина вошла, никакого насоса там не было. Бабушка, как и прежде, сидела на своём кресле с распахнутым фолиантом на коленях и, прикрыв веки, посасывала кальян. От фолианта почему-то пахло сухими апельсиновыми корками.
Целестина замерла, вглядываясь в лицо генеральши, жёлтое и морщинистое, как старинный пергамент. Гимназистка уже готова была подниматься к себе в спальню, но тут старуха подняла веки и посмотрела прямо на неё зелёными, удивительно молодыми глазами.
– Так-так-так, Цеся, – произнесла Анна Констанция, карабкаясь из кресла, – так-так. Идём, Цеся.
Бабушка выпрямилась. Фолиант грохнулся на пол и захлопнулся. Старая генеральша даже не посмотрела в его сторону. Она заковыляла, проклиная отёкшие ноги, к вешалке для шляп, взяла трость, огромную широкополую шляпу и какую-то шаль.
– Идём, идём, – говорила она.
– Куда, бабушка? – спросила Целестина.
– Ты будешь учиться летать.
Девушка последовала за ней.
Навстречу вдруг в полумраке попался Бзур-Верещака – в парадном фраке, с бантом и пахнущий бергамотом. Надо сказать, в этом наряде повар и правда выглядел достойным своих шляхетных предков. И он явно торопился куда-то в город.
Целестина смутилась. Юная гимназистка как-то и не задумывалась, что у слуг бывают свои тайны и личная жизнь.
Но Анна Констанция даже не замедлила шаг.
– Что скажет пан повар? – бросила она мимоходом.
– В народе говорят: «что старый, что малый», – ответил шляхетный повар Бзур-Верещака. – Вот смотрю на вас и думаю: к женщинам это тоже подходит…
Целестина и бабушка вышли в сырой ночной сад. Какая-то невидимая ночная птица гукала в яблонях у них за спиной. А в двухэтажных деревянных домах на той стороне уже спали. Только справа горело над домами жёлтое зарево неспящей Дабровской, где аптеки, кондитерские и кино. Казалось, полупрозрачный занавес из жёлтого тюля разрезал ночной Брест пополам.
Было прохладно – куда прохладней, чем ещё несколько минут назад, когда Целестина шла домой из гимназии. Холод пришёл, пока она была в доме. Девушка зябко повела плечами.
Мимо прошмыгнул, лязгнув калиткой, Бзур-Верещака. Он явно старался ничего не заметить.
– Хорошая шаль? – спросила генеральша.
– Да. Тёплая. Спасибо. Жалко, такие выходят из моды. Шаль сейчас носят только дома – а дома и так тепло.
– Дома и по ночам можно носить что угодно, – назидательно произнесла бабушка. – В таких местах мода отправляется на покой.
Целестина улыбнулась.
– Буду знать – и стану одеваться дома, как мне нравится.
– Как по мне, так хоть голой ходи, – главное, чтобы гостей не перепугала. Они у нас все офицеры да чиновники, только и умеют, что беспорядки обнаруживать.
– А слуги?
– А слуги и не к такому привыкли… Эту шаль я шила сама, – бабушка дёрнула за край, – зашила в неё многие буквы. Хорошая штука получилась, и выглядит очень обычно.
– Буквы? – Целестина решила, что она что-то не так расслышала.
– Да. Буквы. Теперь тебе больше не нужно будет рисовать на земле квадратики, чтобы взлететь.
– Вот как… – Целестина тоже погладила рукой край шали. Шаль была такой тёплой – и такой обычной. И где-то между стежками в ней прятались буквы еврейского алфавита.
– Давай, взлетай, – бабушка отступила на шаг, словно освобождала взлётную полосу.
– Я… не умею.
– Вот и пробуй. Пока не научишься.
Целестина сделала несколько шагов и попыталась подпрыгнуть. Но только звонко стукнула подошвами о дорожку.