Бабушка всё так же сидела в библиотеке, читала жуть какую огромную книгу и одновременно курила кальян, выпуская каждый раз ровно одно колечко сизого дыма.
На пороге библиотеки стоял Бзур-Верещака. Он доставал из корзины и развешивал в дверном проёме большие и круглые сиреневые соцветия, похожие на помпоны.
Шары-соцветия пахли чесноком. И Целестина определённо их где-то видела – только не могла вспомнить где.
– Свеженькие, только с рынка, – сообщил повар. – Очень хороши от незваных гостей. Я тебе в спальню тоже повешу. Будешь спать спокойно, пусть и с запашком.
Целестина не стала его расспрашивать и шагнула в библиотеку.
– Ну что там? – спросила Анна Констанция, не отрываясь от чтения.
– Пани Гарабурду… как сейчас говорят… раскулачивают, – пробормотала гимназистка.
– Много уже раскулачили?
– Только начали. Пока только стреляют.
– Обидно. В её особняке много ценного, а она этим совсем не пользуется.
– Русские оцепили дом. Я не могла ничего забрать.
– Не страшно. Значит, я заберу. Сегодня ночью.
– Бабушка! Они вас не пропустят! Я знаю, вы кого угодно погоните, но у них там точно все клапаны посрывало!
– А с чего бы мне у них разрешения спрашивать? – как ни в чём не бывало отозвалась старая генеральша. – Раз мне надо, я и сама войду.
– Как же вы войдёте?
– Цеся, я не могу научить тебя всему и сразу. А ты пока лучше иди и делай уроки. На мои уроки ты всегда успеешь.
Целестина потрясла головой и вдруг вспомнила:
– Так ничего забирать и не надо. Она вам всё по почте отправила.
– Вот видишь, Цеся, как просто становится жить, если немного подумаешь.
Уже стоя в дверях, Цеся не выдержала и спросила:
– А если русские к нам придут?
Бабушка едва заметно качнула головой.
– Зачем? – осведомилась она. – Что они здесь забыли?
– Ну, мстить.
– Насчёт мщения – допускаю. Но никак не пойму, при чём здесь русские?
– Ну, русские же отлично помнят про то, как мы всегда против них бунтовали, – сказала Целестина. – Мы это даже на родной речи проходим. «Пан Тадевуш», Суворов, Пац и Понятовский…
– Что нас, богатых поляков, очень скоро резать, грабить и громить будут – сомнения нет, – отчеканила генеральша. – Но я не могу взять в толк, при чём тут русские?
Цеся сперва не поняла вопроса. Потом вспомнила про парня из гетто. Да и те, кто претензии говорил, были явно из местных.
– Вы думаете, это… каббала? – осторожно спросила она.
– Какая тебе каббала? – возмутилась генеральша. – От жилетки рукава – вот и вся тебе каббала.
– Но пани Гарабурду… её же… – Целестина почувствовала, что задыхается и не может даже договорить.
– Ох, как тяжело с молодёжью. Ты, Цеся, представь, если думать не получается: разве пани Гарабурду за то брать пришли, что она была моей двоюродной сестрой?
– Ну… нет. К нам ведь никто не приходит.
– Вот. Думай дальше. Представь, что она была бы не Гарабурдой, а какой-нибудь русской. А занималась тем же самым. К ней бы что, не пришли? Или обид бы к ней меньше было.
– Не пришли бы, – произнесла Цеся. Задумалась, вспомнила горластого парня с Речицы и добавила: – Хотя нет. Пришли бы. Тоже пришли.
– Конечно! Коммунистам вообще нет дела – русский ты, поляк или татарин, хоть и живёшь тут со времён Витовта. Чхали они на народные говоры. Несть дли них ни еллина, ни иудея. Им для армии нужен хлеб, а не народные говоры. А теперь представляй дальше. Если бы хозяйка мельницы из местных была? Не пришли бы, думаешь?
– Но откуда у местных – мельница?
– Ты, Цеся, просто сельское хозяйство не знаешь. Спроси у Бзур-Верещаки – он-то каждый день на рынке у таких покупает, пропитался новыми нравами. Бывает так, что кому-то из селян удача приходит и он даже покупает себе мельницу. Но если кому-то из селян удача придёт – он разве будет сытнее есть и лучше одеваться? Да никогда! Он, наоборот, будет ещё больше копить, рвать, работать до полусмерти – и своих батраков заставит. Чтобы купить ещё земли, и больше стад, и мельницу. Чтобы всю деревню в кулаке держать – как её моя сестра держала. Потому что мало крестьянину сытно есть и детей пристроить – ему надо стать паном, а вокруг чтоб холопы. Такой гнобить будет по-настоящему. Он же не какой-нибудь поэт из Варшавы, который родную усадьбу только в детстве и запомнил. Он сам бывший холоп и все холопьи хитрости насквозь видит. При чём тут русский он или поляк? Батрак – не геральдическая комиссия, ему не легче оттого, что им не сын графа, а сын холопа помыкает. И как только прослышит, что коммунисты в деревне, – сразу побежит докладывать, что на мельнице завёлся кровопийца трудового народа. Так что не бойся – коммунисты всех вычистят. Такой уж у них обычай.
– А теперь как они будут жить? – удивилась Цеся. – Неужели на свободе?
– Пару дней будут думать, что на свободе. А потом увидят, что деревня опять в кулаке. Вот только кулак этот – государственный. И никуда из него не выпрыгнешь. Потому что у государства есть всё: и солдаты, и авиация, и, что самое страшное, земельное управление и архивная служба. Куда от него убежишь? И самому не сбежать, и урожай не спрятать. Очень удивятся крестьяне. Будут со слезами добрую пани Гарабурду вспоминать…