– Твоя бабушка-генеральша живёт достаточно далеко, чтобы ни разу не выбраться в гости. Вот и приходят гости только незваные, – пани Гарабурда повернулась в другую сторону и заглянула в окуляр перископа, чья позолоченная труба уходила прямо в потолок. Этот перископ выглядел настолько необычно, что Целестина заметила его только сейчас. Хотя чего ещё делать в эдаком морском интерьере?
– Так! – сказала пани Гарабурда. – Опять пришли. И, может быть, надолго. А значит, тебе пора. Не думаю, что тебе будет интересна наша компания.
Целестина удивилась, но конверт взяла. Потом аккуратно отступила обратно в прихожую.
Дверь в комнату с рыбками захлопнулась. Но тяжёлая парадная дверь даже не шелохнулась. Вместо неё открылась другая, боковая. За ней был небольшой проходик к уже распахнувшейся двери чёрного хода.
Интересно, как это работает? На механике или на магии?
Спустившись с заднего крыльца и огибая особняк, Целестина решила, что это магия. Потому что так проще.
Пробираться через заросший сад не хотелось, и Целестина решила вернуться прежней дорогой. Она обогнула дом и чуть не налетела на тех самых незваных гостей, которых упоминала пани Гарабурда.
На лестнице перед по-прежнему плотно сомкнутыми дубовыми дверьми парадного входа стояла небольшая группка в новых чёрных куртках, сверкающих, как нефть на воде, и картузах того же материала. У бритого налысо, который выше всех, был маузер. Рядом с ним пристроился человечек с клеёнчатым портфелем под мышкой и в круглых очках. Целестина где-то уже видела этого человека, но не могла вспомнить где.
А пани Гарабурда уже шагнула к перилам балкона, что навис над главным входом. Она взирала вниз, словно королева, которая вышла посмотреть на бунтовщиков, прежде, чем их повесят.
Люди снизу смотрели на пани Гарабурду.
Пани Гарабурда взирала на людей внизу.
И между ними не было никакого согласия.
3
Первым заговорил тот, что был в очках и с клеёнчатым портфелем. Ему приходилось задирать голову, чтобы говорить со старой пани Гарабурдой, и от этого человечек в круглых очках казался ещё ниже.
– Я уполномочен Брестским городским исполнительным комитетом… – говорил он.
– А мне какое дело? – осведомилась пани Гарабурда. Она наклонила голову набок и стала похожа на брезгливую ворону, которая не может решить: стоит ли пить из этой лужи.
– Наша особая комиссия прибыла, чтобы проинспектировать вашу усадьбу. Это ведь ваши дом, сад, мельница, другие хозяйственные постройки…
– А тебе какое дело?
– У вас большое недвижимое имущество в черте города.
– Разумеется. А у тебя такого нет и никогда не будет.
– …Согласно постановлению исполнительного комитета, это имущество подлежит национализации и переводу в народное достояние. За вами и вашими родственниками будет сохранена положенная жилплощадь.
Целестина мысленно напомнила себе, что, если дело примет серьёзный оборот, надо вмешаться – и на правах родственницы оттяпать себе один из флигелей. И пусть отсюда далеко до гимназии, но лишний флигель всё равно пригодится. Однако пока дело принимало другой оборот.
– Это мой дом, – отчеканила пани Гарабурда. – Это мой сад. Это моя мельница. А вы – воры!
– Гражданка Гарабурда! Мы вас предупреждаем! Мы при исполнении! И забираем не себе, а на нужды трудящегося народа!
– Вы враги всех честных людей. Всех, кто живёт в своём доме.
– Гражданка Гарабурда! Нас уполномочил народ!
– А мой фамильный герб утверждён самим Августом Сильным, милостью божьей королём польским и великим князем литовским.
– Почему мы должны принимать во внимание ваш герб? Уже больше двадцати лет как отменены все сословия и дворянские привилегии.
– Потому что моя инстанция повыше вашей будет. Бог дал в царство Августу Сильному три государства, Август Сильный дал моим предкам герб. А вам кто и что дал? Народ их уполномочил, вот ещё…
– Послушайте!
– Кого послушайте? Да где это видано, чтобы паны холопов слушали?! Иди к своему холопьему народу, пусть он тебя и слушает, пока не осине не вздёрнет, комиссар ты крашеный!
Уполномоченный хмыкнул и обернулся по сторонам. Он словно искал, кто занесёт в протокол это возмутительное заявление. Но вместо этого вперёд вдруг выбился высоченный парень с лужёной глоткой, какой хорошо кричать на стройке «вира» и «майна» или зачитывать на вечере в театре что-нибудь из пролетарской поэзии.