Город, где жила Целестина Крашевская, по-прежнему называли Брест-над-Бугом. Скорее по инерции – потому что советская власть постановила называть его просто: Брест.
Но Брест-над-Бугом – название не очень точное. С тех пор, как ещё при Николае I город перенесли на новое место, а на освободившемся месте выстроили красную громадину крепости, добраться до реки Буг стало не так-то просто – ведь она текла теперь по границе, мимо Тереспольских ворот.
А город стоял на его притоке, мелководном Мухавце, который воробью по колено. На месте слияния Мухавца и Буга ещё при поляках обустроили симпатичную пристань белыми ступеньками до воды. Это в наше время там только железные перила и торчат арматурные прутья.
Пристань называли Сапёрной. Тут проводила время молодёжь из семей гарнизонных офицеров – сначала польских, теперь советских. Среди них попадались очень милые девушки, но штатские парни не решались сюда соваться. Молодые, амбициозные курсанты могли и окунуть незадачливого чужака.
Рядом – небольшой пляж, до войны здесь даже загорали. Но теперь от него остался просто треугольник голого песка, почему-то с зелёным отливом. Когда смотришь на этот зелёный песок, то начинает казаться, что в жизни не будет ничего хорошего.
Целестина бывала тут только пару раз – чтобы удостовериться, что и тут кипит жизнь. Она не любила шумных компаний, и её в таких компаниях тоже не любили. Худая, подтянутая, всегда в длинном чёрном платье с накрахмаленным белым бантом на груди и настороженным взглядом всегда чуть влажных карих глаз, что замечали любую мелочь, – она была хоть и красивая, но слишком чужая и в стороне. И пару раз слышала, как в гимназии её называли «монашенкой».
Её любимым местом в крепости, пока туда пускали, было совсем другое, совсем тихое. К нему надо было идти дальше, по тропе вдоль крепостной стены, где трава хватает за ноги, а слева тяжело дышит сонный Мухавец.
Наконец, она выходила к приземистой чёрной арке Бригитских ворот. Над ними – белый шпиль Тереспольской башни. Через реку перекинут Бригитский мост с железными шлюзами. На нём стоит охрана и внимательно смотрит, чтобы никто не лез на тот берег, – хотя всего лишь на пятьдесят шагов ниже можно смело лезть через Мухавец, и никто тебе слова не скажет.
А на том берегу, за Бригитским мостом, – длинные конюшни с так и не заделанными дырами в крышах от ещё первого немецкого обстрела. Над крышами конюшен поднимаются окружённые щегольским заборчиком белые корпуса бывшего монастыря сестёр Бригиток. Но там давно уже не найти ни одной монахини. Когда наступило новейшее время, в его толстых древних стенах расположились Бригитки – самая знаменитая тюрьма Второй Польской Республики.
Бригитки считались особой тюрьмой – там держали мятежных депутатов, диких полесских коммунистов, которые только что вылупились из болота, и прочих врагов Второй Республики.
Среди прочих там же, насколько Цеся помнила из газет, содержали украинского агронома со смешной фамилией, который организовал убийство министра Перацкого. Министр значил для Бреста-над-Бугом немало: в его честь внезапно переименовали главную торговую улицу. Впрочем, эту улицу всё равно все называли Дабровской, по инерции.
Советская власть не стала трогать и эту часть польского наследия. И Бригитки, и Краснуха продолжали быть тюрьмами. И далеко не пустовали, несмотря на то, что коммунистов вместе с крестьянскими социалистами выпустили оттуда в первый же день.
И всё равно то, что бабушку держали не в Бригитках, а в Краснухе, было почти оскорблением. Неужели новая власть настолько её не боится? 2
Пришли летние каникулы, полные удушливого безделья. Бабушка по-прежнему не возвращалась. Целестина целыми днями сидела в духоте своей комнаты. Комната казалась тесной, как камера, и она не могла даже встать и открыть окно.
Она утешала себя по-разному. Иногда она просто думала, что сегодня у неё нет сил. Иногда – что надо готовиться к заключению. Ведь не сразу её расстреляют! Хотя едва ли камера будет одиночной. И едва ли там будут хотя бы окна… Те, что она смогла разглядеть, были закрыты железными листами.
Из оцепенения её, как обычно, вывел тот, кого никто не ждал.
Как-то в июне, в два часа дня, когда даже мухи жужжат лениво, кто-то постучал в заднюю дверь. Горничная приходила только убираться, и Бзур-Верещака был там за хозяина. Он и подошёл с дубиной, чтобы сказать, что никого нет дома.
Но прогнать паршивца потомок шляхты не смог. Потому что паршивцем оказался братец Андрусь.
– Цеся, спускайся! – закричал Бзур-Верещака по-польски. – И объясни своему дурню-родственнику, что ему теперь делать!
И только потом открыл дверь. Нечего соседям знать лучшее.
Андрусь почти не изменился – только чуть похудел, стал горбиться и теперь был одет на рабочий манер – в коричневую куртку и кепку из такой же ткани. Решительно вошёл в столовую, сорвал кепку и швырнул её на стол. Потом взъерошил волосы и выдохнул.
Цеся спустилась – как всегда, в длинном чёрном платье, с бледными руками, почти без косметики, только чуть подведены ресницы и брови. Она и правда была похожа на монашку.