– А где бабушка? – спросил Андрусь.
– В Краснухе, – ответила гимназистка. – Ты знаешь, где это? Её арестовали.
– Вот как… – братец в изнеможении опустился на стул. Потом схватил ложечку и начал постукивать по столу.
– Тебе интересно, почему её арестовали?
– Не важно! Без тебя знаю, что коммунисты ничего не делают просто так.
– Зачем ты пришёл?
– Знаешь, сколько в городе восточников? – вдруг спросил Андрусь, поднимая взгляд. И только сейчас Целестина разглядела, какие красные, налитые кровью у него глаза.
«Восточниками» называли новых людей, которые приехали в город вместе с советской властью. Их быстро перестали называть «русскими» – хотя среди них хватало и украинцев, и белорусов из Витебска, Могилёва, Минска и других мест на советской стороне.
По большей части это были солдаты и офицеры с семьями. Но и партийные кадры, и чиновники на ключевые позиции. Например, весь Госбанк укомплектовали советскими служащими: нельзя же доверять деньги кому попало. В главной городской газете даже написали, что прежних кассиров поймали с поличным на порче купюр.
– Я думаю, восточников немало, – сказала Целестина.
– Их уже десять тысяч! А в городе всего пятьдесят тысяч жителей.
– Но многие из этих пятидесяти были солдатами и офицерами, служившими в крепости, – напомнила Целестина. – А ещё жандармерия, пограничники, железнодорожники, вся верхушка управленцев. Даже на улице Пулавского сейчас только канцеляристы живут. Если ты думаешь, что коммунисты расстреляли пятую часть жителей Бреста, – ты ошибаешься. Многих, я думаю, расстреляли. Но большая часть сбежала, когда немцы пришли.
– Немцы пришли и ушли, а коммунисты здесь теперь навсегда!
– Если и правда навсегда, – заметила Целестина, – то нам остаётся только молиться. Пока разрешают. И всё-таки – зачем ты пришёл?
– Потому что идти больше некуда! Я везде был и вот понял – нигде не спрячешься. Ты не представляешь, как сильно народ стал за этих коммунистов. И в Граевке, и на Вульке, и в Адамково – никакого уважения к шляхетным правам на землю. И даже в Лупашах поверили в лучшую жизнь, особенно женщины.
– Я думаю, что достоин назваться героем тот, кто сможет хоть что-то сделать с лупашинскими, – заметила Целестина.
– …Они тебя не слушают даже. Говоришь им: «Так они же твоего соседа взяли». А в ответ: «И правильно! Давно пора! Услышали народные пожелания!» Чтоб эту их, демократию! Я, конечно, понимаю, у нас была республика польская, даже Вторая. Но вот посиди с моё в подполье, и поймёшь: народ – зверь. Народу можно давать голос, только если этот голос вообще ничего не решает.
– А с чего им тебя слушать?
– С того, что у меня хоть какое-то образование есть! И я понимаю, как оно быть может. А эти агитаторы – они ещё вчера коровам хвост крутили. Им расскажешь про летающий трактор – поверят! И народ у нас такой, верит всякому агитатору.
– Агитатор им обещает землю и счастье. А что им обещаешь ты?
Андрусь осушил кружечку кофе, заботливо поднесённую Бзур-Верещакой, и махнул рукой, словно отгоняя дурной сон.
– Короче, ничего я больше им не обещаю, – произнёс он. – Мне просто надо спрятаться.
– Тебя разыскивают?
– Нет.
– Тогда зачем прятаться?
– Чтобы не арестовали. Чтобы не бросили в Краснуху, в Бригитки или где там ещё у них тюрьмы.
– Но если тебя не разыскивают – зачем прятаться?
– А бабушку Анну Констанцию разыскивали? Вроде бы нет. И что, помешало это аресту?
– Мы не трогали твою комнату, – сказала Целестина, – можешь спрятаться там. Может быть, у тебя это даже получится. Потому что бабушка не пряталась и не сопротивлялась.
Андрусь кивнул и задумался о чём-то своём.
– В военном клубе фильм – «Богдан Хмельницкий», – заметил он. – Как обычно у русских, поляки – враги.
– Там ещё немцы враги, – заметила Целестина. – Я успела посмотреть, пока бабушку не забрали.
– А, ну да. Ко всему готовы.
Пока он поднимался по лестнице, Целестина смотрела на его коричневую спину и невольно вспомнила, как месяц назад хотела примкнуть к Сопротивлению и не знала, как его найти.
И вот Сопротивление пришло само – униженное и ненужное.
3
Это был тот самый хрупко-хрустальный утренний час, когда уже рассвело, но все пока спят. Даже у бывалых часовых начинают слипаться глаза, и бессонная ночь наваливается на них, словно тяжёлое тёплое одеяло. Именно в этот час обычно нападают партизаны. Или приходят без спроса – как сейчас.
Они стучали долго. Эхо от ударов разносилось по особняку, но каждый досматривал свой сон, и никому не было дела.
Наконец Бзур-Верещака притащился открывать. Он был настолько сонным, что даже не взял с собой палку, а вместо «Какого чёрта вам нужно?» пробормотал что-то совсем неразборчивое.
На пороге стоял советский милиционер из НКВД в белоснежном мундире. Ещё двое, чином пониже, стояли рядом. С ними были и двое в штатском – по виду понятые.
Конечно, милиционеры пришли не втроём. Всего лишь двух минут общения со старой Анной Констанцией хватит, чтобы понять – даже когда её нет дома, три милиционера не справятся. Наверняка их больше, не меньше двух десятков. И дом окружён, и в парк не выбраться.