Целестина полностью

Целестина сразу вспомнила, что это за письмо в никуда. Конечно же, это был конверт, который ей вручила пани Гарабурда, прежде чем коммунисты пошли на штурм её поместья.

Целестина так и не узнала, чем закончился штурм и были ли доставлены те неизвестные подарки, которые пани Гарабурда отправляла по почте. Так что этот конверт был единственным наследством, которое досталось Цесе от своенравной помещицы.

Но, прежде чем вскрывать, Целестина проверила, осталась ли в туалетной комнате бумага «для всяческого употребления». В лотке лежали городские газеты, которые после ухода коммунистов стали считаться опасными. Конечно, это было терпимо, но хуже специальной бумаги.

Война пока не могла ударить по желудку обитателей особняка на улице Пулавского. И ей ничего не оставалось, как драть их задницы.

Целестина положила газету на место и вскрыла конверт. Внутри был свёрток – девушка видела такие в аптеке Гринберга. В похожие свёртки фасуют лечебные порошки. И небольшая записка, написанная настолько каллиграфически, что читать было утомительно.

«Когда они придут и за вами, а ты решишь, что не выдержишь той жизни, на которую тебя обрекают, – прими это. У этой штуки нет ни вкуса, ни запаха, ни побочных болей. Раствори в воде или насыпь на хлеб – они обычно дают двадцать минут на сборы – и после лёгкого головокружения ты будешь отвечать перед Богом, а не перед безбожниками, как это происходит сейчас. Они не смогут ни определить, что это был за порошок, ни доказать, что ты не просто уснула и не проснулась».

«Но почему сразу принимать? – подумала Целестина, елозя на холодном стульчаке. – Можно и в канализацию смыть, раз этот порошок так опасен. Или найти ему ещё какое-нибудь хорошее применение».

5

Целестина боялась, что во время завтрака все заметят её глаза, красные от ночных слёз. Но этим утром Бзур-Верещака превзошёл сам себя и приготовил на всех такой немецкий завтрак, что на девушку никто и не посмотрел.

Перед каждым на небольшой тарелочке лежал здоровенный тост с обжигающим беконом, белыми куриными сосисками и жареным яйцом. А для тех, кому не хватит, – большая порция жареного картофеля с луком, грибами, пряностями, салом, увенчанная ещё двумя жареными яйцами. И ещё огромный кофейник, полный крепчайшего кофе.

– Скажите, пани Крашевская, – осведомился гауптман Вольфганг Фрайшютц, жуя тост и одновременно наваливая себе ещё картошки, – как по-вашему, вашей воспитаннице уже пора ходить на свидания?

Генеральша откушала кофе и ответила, тоже по-немецки:

– Я хоть и старею, но память пока цела. Так вот – когда мне пришла пора ходить на свидания, мне сразу стало всё равно, что думают об этом мои воспитатели.

– Но Целестина – ваша воспитанница! Неужели вам всё равно, кому она подарит любовь, с кем свяжет жизнь?

– Да, она моя воспитанница, – согласилась старая Анна Констанция, – и я воспитала её достаточно хорошо, чтобы быть уверенной: Цеся не ошибётся в любви. И посвятит себя достойному мужу, который именно ей и подходит.

– Даже если этот муж окажется русским?

– Даже если этим мужем станет сам пан Езус, – спокойно ответила генеральша. – Уверена, даже если Цеся вдруг решит стать монахиней – она не посрамит честь нашей фамилии.

Целестина выпила всю чашку, прежде чем смогла проглотить проклятый кусок. Подняла взгляд на окно столовой и вдруг подскочила, словно её укололи в спину.

– Смотрите! Смотрите, что там! – кричала она.

– Что там такое? – нахмурилась бабушка.

– Человек на крыше! Тот самый, что и вчера! Это он!

– Это исключено, – заметил гауптман Вольфганг Фрайшютц, – но в окно всё-таки посмотрел. – Нет, это совершенно исключено! Я отлично помню момент поражения цели. Если кто и влез на крышу – это диверсант номер два, которого пример первого ничему не учит.

Целестина медленно опустилась на своё место.

– Он куда-то делся, – пробормотала она. – Был – и не стало. А может быть, мне померещилось. Я плохо сплю в последнее время. Весь последний месяц из крепости была канонада, уснуть невозможно. А теперь – тишина. От тишины я отвыкла, вы понимаете. И как тут уснёшь? Вот и вижу сны наяву. Простите меня, пожалуйста.

– Я совершенно уверен, что юной паненке ничего не померещилось, – уверенно произнёс Фрайшютц. – Враг заметил движение в доме – и спрятался, затаился. Но мы всё равно его найдём – и уничтожим!

– Давайте вернёмся к завтраку, – произнёс Момчило Свачина – всё тем же елейным голоском. – Я прослежу, чтобы, пока мы едим, ничего не случилось.

Тост на тарелочке перед ним так и остался нетронутым. Видимо, трансильванский хорват привык получать пищу другим способом.