Фрайшютц кидал в рот картошку с жареными грибами – ложку за ложкой, словно уголь в паровозную топку. Но каждое движение проходило медленнее. Наконец он отложил ложку, налил себе чашку кофе и начал пить, обжигая губы.
– Надо в комендатуру, – пожаловался он, – а мне спать хочется. Завтрак слишком плотный, наверное. Переел с утра, все силы в живот ушли.
– Мы на новом месте, – напомнил ему хорват. – Здесь даже часовой пояс другой. А ты вчера с этой стрельбой совсем переволновался. Не забывай, у тебя метаболизм от среднего человека отличается.
– Но ты-то сам, небось, всю ночь не спал.
– Я – другое дело. У меня тоже метаболизм отличается, – хорват поднялся. – Давай, пошли. Здесь идти всего шагов двадцать.
Фрайшютц кивнул и чуть не вывернул на себя остаток кофе. Вовремя поставил чашечку, поднялся, качнулся – но в следующее мгновение согнулся и заревел.
И это был нечеловеческий рёв. Так ревут раненые звери.
Гауптман рванулся с места, держась за живот, – и со всего размаха врезался головой в тот самый шкаф из красного дерева, где продолжали танцевать светящиеся искорки. Панели хрустнули и сломались, и его оскаленная голова угодила внутрь, как в капкан. С обречённым звоном посыпались на него рюмки ликёрного набора из красного баварского стекла. А следом полетел графин и звонко стукнул по черепу.
Гауптман Фрайшютц взревел и рванулся обратно. С осколками и опилками в волосах он закружился по комнате, налетая на стулья и продолжая скулить, как побитый щенок. Потом ноги подкосились, и он рухнул на колени, дрожа, словно в малярийной лихорадке.
Он уже не пытался куда-то ползти или что-то делать. Было ясно, что конца не избежать.
– Луна! Луна! – закричал он по-немецки, вытаращив налитые кровью глаза в то самое окно, где Целестина якобы увидела незнакомца.
Но 19 августа 1941 года старая Луна ужалась до тоненького серпа, который и ночью едва разглядишь. Поэтому гауптман Вольфганг Фрайшютц так и не увидел Луны.
– Луна! – крикнул гауптман в последний раз, и кровь хлынула у него изо рта – пополам с картошкой и сосисками. Вольфганг захрипел, схватился руками за живот, словно надеялся его удержать, а потом рухнул лицом в лужу собственной крови и там затих.
– Говорил я ему, – нарушил молчание хорват, – что у него метаболизм необычный. А он – лишь бы жрать!
– Давайте врача позовём, – предложил Бзур-Верещака, поднимаясь из-за стола. Потомка литвинских рыцарей колотила дрожь, но он старался сдерживаться. – Вы же сами видите, тут ничего опасного, – он указал на стол. – Грибы свежие, сосиски мы всегда в этой лавке покупали. Видите, мы все это ели, и с нами всё хорошо.
– Врача позвать в нашем случае можно, – согласился Момчило, – но исключительно для того, чтобы констатировать смерть.
– Но, может же быть, он не умрёт! Даже если отравился, видите – всё же выблевал…
– Он уже умер, – трансильванский хорват повернулся к повару и посмотрел на него усталыми, мёртвыми глазами. – Поверьте моему родовому и профессиональному опыту.
15. Целестина с картины 1
Гауптман Момчило Свачина, как и собирался, ушёл в комендатуру. Примерно через полчаса явился врач, заглянул в столовую и пришёл в ужас. Тело гауптмана Вольфганга Фрайшютца погрузили на дроги и увезли на вскрытие в главную больницу воеводства.
В доме остались те же лица, кто жил в нём всегда. Кальян генеральши снова унесли в библиотеку. А горничная и повар героически оттирали паркет от уже свернувшейся капитанской крови – хорват сказал, что тряпки будет достаточно для анализа. Но всё это не принесло спокойствия.
Всем было ясно, что затишье продлится недолго.
Андрусь заперся в комнате и не отвечал на стук. А Целестина, повалявшись на кровати, поняла, что придётся смириться с неизбежным, и спустилась в библиотеку.
Генеральша как ни в чём не бывало курила кальян за чтением очередного безымянного тома, переплетённого в винноцветную кожу. Когда девушка вошла в комнату, старая генеральша даже не пошевелилась.
– Бабушка, что с нами будет? – только и смогла спросить гимназистка.
– Мы все умрём, – ответила Анна Констанция.
– Что нам теперь делать?
– С тем, что мы все умрём, Цеся, ничего не поделаешь. Потому что человек устроен так, что он – смертен. Чего там! Даже такой человек, как этот гауптман Момчило Свачина, – и тот смертен. Просто своим, особенным, способом. В силу, как он любит выражаться, особого метаболизма.
Целестина помолчала, пытаясь найти нужное слово. Но все слова попадались не те, и почти все они были почему-то немецкими.
– Это был порошок от пани Гарабурды, – наконец сказала девушка. – Я сожгла и конверт, и свёрток. Пани Гарабурда писала, что от этого просто засыпают. Я не знала, что у него такой метаболизм необычный.
– Хорошо сработало. Но неосмотрительно – хотя кто бывает осмотрителен в твоём-то возрасте… Надо было оставить половину себе. Потому что положение наше такое, что он может ой как пригодиться.
– Мы теперь все в беде.
– Если что, я предупреждаю заранее – сама такое сварить не смогу. Недостаточно сильна я в алхимии. Кстати, ты не узнавала – что там с пани Гарабурдой?