– Угости гостей. Они, судя по всему, ещё не ужинали.
– Как скажете, пани, как скажете.
Бзур-Верещака поплёлся на кухню, шаркая ногами.
– А ты, Цеся, пожалуйста, принеси мой кальян.
Кальян оказался очень тяжёл, он словно впитал в себя суровую торжественность библиотеки. Целестине пришлось его едва ли не тащить по полу.
Бабушка взялась за мундштук и со вкусом затянулась. Она не говорила ни слова, только смотрела на неожиданных гостей. Непохоже, чтобы она их боялась. И генеральша выглядела настолько уверенно, что кальян казался её оружием – диковинным оружием, чей принцип работы не известен никому из его будущих жертв.
Вольфганг посмотрел на хорвата. Но тот молчал, переводя ленивый взгляд с лестницы на шкафы. Тогда заговорил сам Вольфганг. Гимназистка сидела возле него и чувствовала, что от Фрайшютца пахнет сырым лесом и сосновыми иглами.
– Знаете, – заговорил он, – я тоже далёк от презрения к другим народам. Когда узнал, что мне предстоит служить в Польше, я понял, что ничего не знаю о вашей стране, пусть даже и знал несколько человек с польскими фамилиями. Я начал изучать вашу историю. Ваш язык. Я пока очень плохо говорю по-польски. Я не рискну пока говорить на вашем языке. Но, с вашего позволения, я прочитаю одну вещицу. И вы убедитесь, что я продвинулся на такие земли, куда не каждый поляк решается забредать.
Целестина сделала вид, что слушает его с интересом. Остальные поступили так же.
И долговязый Вольфганг Фрайшютц гордо процитировал стихотворение. Чтобы лучше прочувствовать сцены, я рекомендую читателям присоединиться к молодому офицеру и тоже прочитать его вслух:
W Szczebrzeszynie chrzaszcz brzmi w trzcinie
I Szczebrzeszyn z tego slynie.
Wуl go pyta: «Panie chrzaszczu,
Po co pan tak brzaczy w gaszczu?»
(Попробуйте и вы прочитать это замечательное стихотворение. И вам обязательно станет не по себе.)
За столом повисло молчание.
Сначала Целестина решила, что это снова какая-то магия. И только спустя несколько секунд догадалась, в чём дело.
Все ждали, что скажет генеральша. А старуха молчала, нахмурив седые косматые брови и размышляя о чём-то своём.
Наконец тишина было нарушена.
– Не советую пану вспоминать этот стишок, – сурово произнесла пани Крашевская. – Лучше забудьте его до самого конца войны. А если исход этой войны будет успешным для немецкой армии – пану лучше вовсе забыть подобную поэзию! Полностью и навсегда.
Целестина увидела, как шевелятся волосы на загривке у парня.
– Пани Крашевска… – произнёс он, – я… не собирался обидеть ясновельможну пани. Прошу пани простить меня, если прочёл с ошибками или если стишок не понравился. Я не знал, если в нём есть что-то оскорбительное.
– Стишок хороший, – генеральша откинулась на спинку кресла и снова затянулась из кальяна, – но его автор, пан Бжехва, – еврей. И, насколько я знаю, он ещё жив. Прячется где-то под Варшавой у ещё одной любовницы. Я его за это не осуждаю, такой уж он, поэтический темперамент. Но с расовыми законами я ознакомилась. Поэтому говорю: паны должны забыть этот опасный стишок. Для вашего же спокойствия и благополучия. Вдруг кто-нибудь услышит? Тогда вам придётся квартироваться в гетто и без оружия.
Целестина поднялась со своего места, дышать было трудно. Ей казалось, что воцарившаяся в столовой тишина липнет к её коже.
– Можно… я пойду? – спросила девушка.
– Разумеется, Цеся, – ответила бабушка. – Если не интересно – никто не держит.
3
Сначала Целестина взялась за учебник древнееврейского языка, но не могла прочитать ни строчки. Ей казалось, что с потолка за ней наблюдают чьи-то глаза. Она напоминала себе, что два офицера сейчас внизу, едят борщ с ушками и пытаются понять, чего им ждать от зловещей старой генеральши. Но это не помогало.
Тогда она спрятала учебник в коже и приняла меры, чтобы его не нашли. Потом взяла новый учебник истории и попыталась вникнуть в первую главу. Немцы вернулись во второй раз и надолго. Чтобы выжить под ними, надо знать это достаточно хорошо, чтобы хотя бы делать вид, что ты в это веришь…
Да уж, это тебе не стихи Яна Бжехвы! Тот детский стишок про жука со взрослыми звуками, который читал Вольфганг, было сложнее произнести – но куда проще понять и запомнить.
Целестина отложила книжку и только сейчас почувствовала, что ей надо совсем в другое место. Причём серьёзно надо, ночная ваза не поможет. Придётся спуститься вниз, где туалетные комнаты. 4
Подниматься с кровати всё равно было тяжело. По крыше стучали капли дождя, и двигаться было трудно, словно она шла под водой.
Целестина вышла в полумрак коридора второго этажа, озарённый лишь сиреневым закатным светом из круглых окошек, – и тут же ей навстречу бросился уже знакомый запах леса. По спиралевидной лестнице поднимался гауптман Вольфганг Фрайшютц, бережно придерживая тот самый футляр.