Когда за окнами особняка начали сгущаться поздние летние сумерки, Целестина не выдержала и пошла к бабушке. Уже на пороге стало ясно: что-то не так. Старая Анна Констанция стояла в дальнем краю комнаты, у окна и не отрываясь смотрела в сторону крепости. А возле её опустевшего кресла дымила трубка диковинного кальяна.
– Я была у раввина, – начала Целестина, – он не передал мне ничего. Только три буквы и какие-то пророчества.
Генеральша вздрогнула. Отошла от окна и опустилась обратно в любимое кресло.
– Пророчества я люблю, – сказала она. – Давай, рассказывай.
Целестина пересказала разговор с Соловейчиком. А вот про встречу с боровом, сыном некой Мехтхильды Моргенштерн, не сказала ни слова.
Генеральша слушала очень внимательно. Но когда рассказ дошёл до Моисея и Аарона, замахала рукой.
– Хватит, хватит! Снова наш раввин Мартина Бубера поминает. Как будто нет других знатоков еврейской древности!
– И что ты скажешь, бабушка?
– Что всё это выглядит очень загадочно.
– И что здесь можно сделать?
– Я могу дать тебе учебник классического древнееврейского языка. Но я не могу тебе обещать, что ты сможешь прочитать Ветхий Завет в оригинале.
– Он настолько сложен?
– Он очень простой. Эти книги слушали городские торговцы и пастухи с холмов. Но ты просто не успеешь. Время слишком ускорилось. Вон, третья справа на второй сверху полке в самом крайнем шкафу.
Целестина осторожно сняла книгу с полки. Не очень большой томик был переплетён в кожу цвета вина, на обложке не было ни названия книги, ни автора.
Девушка открыла на середине и замерла, заворожённая зрелищем: чёрные паучки букв еврейского алфавита среди строк, набранных привычными польскими буквами.
– Она не подписана, но читай осторожно, – посоветовала бабушка, – а то могут отправить в гетто – и больше не выпустят.
2
Немецкие офицеры пришли, когда в особняке уже закончили с ужином.
Двое остались на улице, лениво покуривая, а один вошёл в дом – грузный, с лицом, похожим на серую картофелину и таким же трудным для запоминания. Такую рожу ты каждый раз видишь и в первый, и в сто первый раз в жизни.
Целестина сразу догадалась, что это не арест. Бабушка не переодевалась и всё так же сидела в столовой. На офицера она посмотрела, как если бы перед ней стоял посланник туземного короля какого-нибудь африканского племени.
Офицер смутился, потом протянул сложенную бумагу, как бы оправдываясь за вторжение.
– Приказ коменданта, – пояснил он. – Северные и Южные казармы восстанавливаются, крепость даже не разминирована, и в ней могут скрываться недобитые солдаты противника, свободных квартир, пригодных для размещения офицеров, за пределами гетто немного. Поэтому принято решение подселять офицеров в особняки служащих, проживающих в трёх колониях. У вас будут размещены два офицера, и, я думаю, они вам понравятся. Можно сказать, их подбирали в соответствии с вашими предпочтениями.
Бабушка бумагу не взяла, но ответом удостоила.
– Я не возражаю, – произнесла Анна Констанция. – У нас есть две свободные комнаты. Кормёжка тоже за мой счёт.
– В этом нет необходимости!
– Зато есть моё желание.
Целестина поняла, что бабушка имеет в виду две тесные комнатки для прислуги на втором этаже. Там не было ни балконов, ни мебели. Ну и ладно.
– Пусть войдут, – приказала бабушка. – Я хочу их видеть.
Офицеры и правда оказались примечательны.
Одного, высокого, как телеграфный столб, звали Вольфганг Фрайшютц. Лицо у него казалось необычайно молодым, но взгляд был жёстким и колючим, словно ядовитый куст. Он постоянно улыбался – но иногда забывался, и улыбка сползала, словно намокшая маска. У него с собой был какой-то странный футляр, не похожий на обычный чемодан. Хотя и было сказано, что их багаж доставят позже.
Второй был трансильванский хорват с диковинным именем Момчило Свачина. Низенький, круглоголовый и бледный, он постоянно усмехался, и во рту сверкали неожиданно длинные клыки.
Их погоны были капитанскими. Но оба служили по ведомству Аненербе – так что эти погоны означали огромные полномочия.
– Диковинное дело, – заметила Анна Констанция, – я думала, такие важные должности положены только немцам.
– Вся Европа объединилась против коммунистической угрозы. И Великая Германия щедро награждает за верную службу. В национальной Румынии я не мог и мечтать о настолько почётной должности.
– Я вынуждена признать, – Анна Констанция чеканила каждое слово, – что до вашего визита и не подозревала, что в Трансильвании водятся хорваты.
– Я тоже не ожидал, что встречу в чужой земле такой прекрасно построенный и гостеприимный дом, – отозвался хорват, присаживаясь за стол. – Но насчёт моих вкусов можете не беспокоиться. Я с удовольствием ем чеснок и смотрюсь в зеркало.
Его коллега посмотрел на Момчилу с удивлением. Потом перевёл взгляд на хозяйку. Убедился, что скандала не случилось, и тоже сел за стол.
– С чесноком у нас всё в порядке, – генеральша повернулась к Бзур-Верещаке. – Скажи, у нас найдётся борщ с ушками?
– Да, осталось немного с ужина, – ответил потомок литвинских рыцарей, стараясь не смотреть в сторону незваных гостей. – Как раз на две порции.