– Но нас было пятеро, – напомнила генеральша.
– Пятый уже арестован.
– Раз у вас приказ, – бабушка откинулась на спинку стула, – то я не зря велела убрать это проклятое пятно. Нас бы всё равно арестовали, с пятном или без пятна.
– Для следствия необходимы вещественные доказательства!
– Вещественные доказательства, о! – старуха замахала морщинистой рукой. – Как будто они для вас что-то значат. Сиди на блевотине и доказательства ему подавай, вот как теперь выглядит хвалёное немецкое правосудие. До птиц это всё, до птиц!
Гауптман Момчило Свачина нахмурился:
– Вы соизволите пояснить, что за птиц вы сейчас приплели?
– Ах, простите, это польское выражение. Я так давно не говорила по-немецки, что иногда вставляю посторонние слова. Поляки говорят «до птиц» или «после птиц», если хотят сказать, что уже слишком поздно и что дело сделано, его не исправишь. А это – как раз ваш случай. Всё уже сделано. Не надо никого арестовывать, не надо допрашивать. И расследовать, пожалуй, не надо.
– Может, вы ещё скажете, что не надо вершить правосудие?
– Надо, но не так медленно, как вы предлагаете. Как по-вашему, что случится, если я сразу, без церемоний, сообщу вам, кто убийца пана гауптмана?
Целестине показалось, что её сердце свалилось в пятки.
Гауптман Момчило Свачина помолчал и сказал:
– При всём моём недоверии к вам, госпожа Крашевская, я готов вас для начала выслушать.
– Запустите ещё людей, – приказала генеральша, – и вам не придётся никого арестовывать. Нет нужды вести допрос, потому что я и так скажу вам всё, что нужно для расследования дела.
Гауптман Момчило Свачина приоткрыл входную дверь, и в столовую проскользнули ещё трое. Двое были долговязы, а третий низенький, как и сам гауптман Свачина, и с той же отвратной привычкой улыбаться только уголком рта.
– Это дело военной полиции, а не гестапо, – напомнила Анна Констанция. – Я формальности знаю. Приведите врача и двух понятых! Соблюдайте правила, которые пришли сюда водворять!
Гауптман Момчило Свачина весь скривился, но на улицу выглянул и ещё кого-то позвал. Сначала вошёл военный врач, а потом и двое штатских понятых. Очевидно, они хорошо подготовились. Их будет непросто обмануть. Может быть и так, что это и вовсе невозможно.
Первым понятым оказался пан Пшчулковский. Было приятно увидеть старого знакомого, пусть и в таком виде. Его вызвали прямо из Госбанка, так что пан канцелярист был в клетчатой рубашке и с нарукавниками.
Вторым понятым оказался обыватель Кастрициан Базыка… Он что, нашёл себе такой оригинальный способ заработка? Или ему просто нравится приходить в особняк Крашевских, когда очередная власть приходит сюда арестовывать?
– Я свою часть правил выполнил, – напомнил Момчило, – ожидаю того же от вас.
Пока он звал понятых, бабушка достала откуда-то из-под стола большую папку из чёрной кожи. Открыла её – там лежал здоровенный подписанный конверт, вроде того, какой был у пани Гарабурды.
– То, что я сейчас вам скажу, – сообщила генеральша Крашевская, – продублировано в рукописи, что заклеена вот в этом конверте. Если со мной что-нибудь случится, эта рукопись всё равно может быть предъявлена в суде как показания. Хотя, зная нравы военного времени, я сомневаюсь, что суд будет иметь какой-то смысл.
– Мы потратили очень много времени, – напомнил Свачина. – Давайте не будем тратить ещё больше и ждать суда, который вы сами назвали бессмысленным. Мы ждём, что вы, в присутствии независимых гражданских свидетелей, скажете.
– Итак, сегодня утром здесь погиб капитан – или гауптман, если по-вашему, – по имени Вольфганг Фрайшютц, – начала генеральша Крашевская. – В вашем присутствии я сообщаю, что мне известны имя убийцы и все обстоятельства дела, которые могут вас заинтересовать, и что никому другому из моих домашних они совершенно неизвестны.
– И кто же убийца?
– Гауптмана Фрайшютца убила я, – спокойно ответила старуха.
3
Тишина в столовой сделалась такой напряжённой, что казалось: прислушайся – и сможешь различить, как трещат в ней электрические разряды.
– Я должен уточнить подробности, – произнёс Свачина, – потому что это самая невероятная история, которую я слышал.
– Дело намного проще, чем вам кажется, – ответила бабушка, усмехаясь. – Для начала я внесу ясность, чтобы и правда всё шло побыстрее. У меня не было ни сообщников, ни помощников. Никто из домашних не был посвящён в мою тайну. Допрашивать их бесполезно, ничего нужного они всё равно не знают.
Целестина не могла поверить своим ушам и поэтому слушала особенно внимательно, не пропуская ни слова.
– Мы с этим разберёмся. Объясните, каким образом было совершено убийство.
– С помощью яда.
– Что это был за яд?
– Понятия не имею. Он достался мне от мужа. Покойный имел какое-то отношение к испытаниям боевых отравляющих веществ. Насколько я знаю, хранить такое в доме не очень законно, поэтому ни домашние, ни слуги ничего об этом не знают.
– У вас сохранился сосуд из-под этого яда?
– Разумеется, нет.
– А что-нибудь, что может доказать его существование?