– Свёрток, где он хранился, я сожгла, – не отводя глаз, продолжала генеральша, – золу высыпала в сад. Вы можете попытаться её исследовать. Но не думаю, что от этого вам будет какая-то польза. Даже если вы узнаете точную формулу яда и найдёте её в справочнике Бейльштейна, оживить покойного у вас не получится. За этим вам придётся ехать куда-нибудь на Гаити.
– О каком свёртке вы говорите?
– Яд был кристаллический, – спокойно ответила Анна Констанция. – Почти неотличимый от соли. Он лежал в небольшом свёртке. Вы могли видеть, как для аптечных порошков.
– И как этот яд оказался в еде?
– Он отвлёкся, а я добавила. С жареной картошкой он почти незаметен. Выглядит как соль или непонятная восточноевропейская приправа. К тому же, покойный был настолько голоден, что всё равно ничего не заметил.
– А можно ли отличить яд на вкус?
– Не пробовала. И у меня, к сожалению, не сохранилось остатков, чтобы вы смогли угоститься.
– Кто-нибудь может это подтвердить?
– Никто. Все смотрели в другую сторону.
– Допустим, так оно и было. Почему мы должны вам верить?
– Потому что другой вдовы генерала за завтраком не было. Или вы думаете, что среди горничных, поваров и гимназисток полным-полно профессиональных отравителей?
– Среди генеральских вдов их тоже немного.
– Это только кажется. Не забывайте – наших мужей учили убивать и скрывать информацию. Так же, как и вас.
Хорват умолк, глядя на тщательно выскобленный паркет. Было слышно, как шуршит химический карандаш в блокноте его подручного стенографиста.
– Допустим, что это правда, – снова заговорил Свачина, – но мне всё равно не ясен ваш мотив. Вы почти не знали покойного, охотно пустили его разместиться в вашем доме. И вдруг – подлое отравление! Почему вы это сделали?
– Он приставал к моей воспитаннице, – ответила Анна Констанция, не отводя цепких голубых глаз от лица гауптмана, – я решила проучить и его, и всего вашего офицерского брата. Раз поселились в моём порядочном доме – пусть ведут себя порядочно!
– Вы убили его за то, что он заигрывал с вашей внучкой?
– Цеся мне не совсем внучка, она воспитанница. Но вы думаете в правильную сторону. Если бы я была мужчиной – вызвала бы его за такое на дуэль. Но на простой дуэли у него, как снайпера, были бы нечестные преимущества.
– Но зачем же… так? Неизвестным ядом за такую мелочь, простительную молодому офицеру.
– Потому я разгадала его нечестное преимущество – и решила бросить в бой мои собственные нечестные преимущества, – ответила генеральша. – И, как видите, всё прошло легко, как масло на булку. До самого конца ваш горе-снайпер ничего не подозревал и был уверен, что окружён друзьями.
Свачина повернулся к Целестине и быстро спросил:
– Это правда? Он к вам приставал?
– Можно и так сказать.
– Я всё видел! Не забывайте, всё это случилось на моих глазах! Он к вам даже не прикоснулся.
– Не прикоснулся. Но говорил комплименты, заигрывал, намекал…
– По-вашему, это означает «приставать»?
– Бабушка считает, что да.
– И вы склонны с ней согласиться?
– Да, раз она так думает, – ответила Целестина, – потому что это она здесь хозяйка. 4
Никто и не заметил, как по мере разговора за окнами стемнело и все, кто был в комнате, превратились в чёрные силуэты с неразличимыми лицами.
Наконец гауптман Свачина обратил на это внимание.
– Свет, пожалуйста, – скомандовал он, – и без глупостей.
Бзур-Верещака как можно медленней подошёл к выключателю, и столовая осветилась тёплым жёлтым светом.
Теперь можно было разглядеть, что в столовой возле входа стоят не меньше семи человек – чтобы разоблачить заговор четверых, которые сидели вокруг стола.
– У вас есть что добавить? – осведомился гауптман у генеральши.
Анна Констанция поднялась.
– Я думаю, самое время поместить меня под арест, – сказала она. – Надеюсь, вы дадите мне десять минут на сборы? – и, не дожидаясь ответа, зашагала в соседнюю комнату. Ту самую, где случилось собрание под орлом.
Целестина чуть не вскрикнула – потому что догадалась, что сейчас будет. Пришлось сжать кулаки и закусить губу, чтобы сдержаться.
Она узнала бабушкину одежду. И нет, это было не дорожное платье, в которое она облачилась перед арестом коммунистов, хоть и выглядело достаточно строго для долгой дороги.
Немцы, понятые и гауптман Свачина, однако, так ничего и не поняли. И едва успели остановить её на пороге.
Двое перегородили подход к двустворчатым дверям. Старая генеральша посмотрела на них, как на клопов, и попыталась пробиться, но её оттолкнули.
– Что за дела, быдло? – возмутилась Анна Констанция. – Я у себя дома!
– В первую очередь вы на территории Рейха, – напомнил гауптман.
Старуха повернулась к нему – и все приготовились услышать особенно меткое ругательство. Но вместо ответа старуха просто села на пол – медленно, чтобы устроиться поудобней.
– И что это значит? – осведомился капитан.
– Никуда не пойду, пока меня не пропустят за эти двери, – ответила генеральша Крашевская. – Так и буду здесь сидеть, день за днём, месяц за месяцем. И рано или поздно через них войду – но тогда всем вам не поздоровится.