Ладонью нашарила что-то на поясе: бутылек из стекла, привязанный веревочкой к пояску, был запечатан пробкой из опилок. Я недоуменно повертела его в руках: точно помню, что ничего подобного с собой не брала, и двинулась в сторону дома, даже не надеясь найти выход из леса до рассвета.
Когда небо из чернильного сделалось серым, а впереди в просвете между деревьев показался дом, я села во влажную от росы траву.
Опустошенная, усталая, равнодушная.
Рассеянно смотрела на дверь: выйдет ли кто-то из Безликих или они так и продолжают караулить своего правителя? Не едят, не пьют, не спят. Не любят своих детей…
У дома появилась размытая утренним туманом женская фигура. Я нахмурилась, сосредоточенно всматриваясь в ее движения – суетливые, неосторожные. Женщина то поворачивалась, чтобы уйти, то вновь бросалась к двери и прикладывала к шершавой деревянной поверхности ладонь.
За моей спиной ухнул филин, и я подпрыгнула от неожиданно громкого звука.
Собрав последние силы, встала и побрела к дому, крепко сжимая в руке пузырек с мутной жидкостью. Хари не обманула – дала что-то, что вернет лорда в сознание… или добьет. Выбора у меня нет, придется поверить старухе и выпоить Риддлу содержимое бутылочки.
По двору металась Верка. Одна коса растрепана, на второй расплелась ленточка. На лице смесь скорби и ужаса, под глазами залегли темные круги.
Я не собиралась с ней говорить. Сделала вид, что не заметила ее, и уже ступила на крыльцо, как Верка дернула меня за рукав.
– Пом… Помоги, а? – Ей самой было мерзко оттого, что она просит помощи у меня. Я видела это в ее глазах.
Я едва стояла на ногах от усталости и выслушать Верку решилась, только чтобы она поскорее убралась отсюда. Чтобы не ныла под окнами, не молотила кулаками в дверь. Сегодня я намереваюсь выспаться, чего вот уже долгое время сделать не получалось.
– Анка! – Невидящий Веркин взгляд сделался безумным. – Володька мой заболел. Ты ж… Я же… Я не для себя прошу – для ребенка. Детей ты ж никогда не бросала, Анка. Меня-то можешь ненавидеть, да и есть за что, но Володька…
Я вопросительно вскинула бровь. Володька заболел? Не умер?
– Что с ним? – уточнила я задумчиво.
– Угорел. – Цепкие Веркины пальцы сминали рукав моего кафтана. Голос ее звучал ровно, и мне лишь на миг послышалось в нем раздражение. – Сгорел дом-то наш, когда эти твои демоны пришли. А Володька чувств лишился, надышался, поди.
Руку я все же отняла, и Верка, не зная, куда деть пальцы, принялась теребить свою косу, растрепывая ее еще больше.
– Поможешь? – Серые глаза уставились на меня с мольбой. – Когда Гаврил Прасковьин дыму надышался, ты ведь отпоила его, а? Что надо-то, ты скажи, я мигом в лес сбегаю.
Я привалилась к двери спиной. Мысли путались, клонило в сон, но я заставила себя смотреть в Веркино лицо. Что-то с ней не так, но что – понять я не могла. Слишком спокойная она для той, у кого ребенок без сознания…
В далекую холодную зиму, в одну из тех, когда печи топятся беспрерывно, потому как на улице стоят трескучие морозы и вьюга заметает дома по самые крыши, Митяй и Прокоп притащили из леса Тимофея – мужа Агафьи. Охотником он был заядлым, и непогода его не пугала. Что ни день, так собирался он с утра пораньше и уходил в лес до глубокой ночи. Всю деревню мясом снабжал: с кем-то менялся на молоко да яйца, кому-то давал просто так, по дружбе.
Мужики приволокли его тогда мертвого. Много дней как мертвого. Замерз он в странной позе: одна нога прижата к груди, другая выставлена в сторону, а руки поднятые сжимают лук. Хороший лук, крепкий, привезенный самим Тимофеем аж из Весьегонска. Тимофей не раз рассказывал, как ему удалось добыть свой лук: в схватке, конечно же. С кем он дрался, я не знаю: никогда не дослушивала его россказни до конца.
Так вот, когда Митяй и Прокоп на санках привезли Тимофея в деревню, мы с бабушкой ходили к Агафье: с сердцем ей плохо было. Проверяли ее здоровье целую седмицу каждый день, а потом она внезапно выздоровела. Жизнерадостность к ней вернулась, а вот рассудок затуманился…
Точно такие же глаза, какие были у Агафьи, когда она ежевечерне сидела у окна и ждала своего погибшего мужа с охоты, сейчас я видела у Верки. Блестящие безумием.
И Матрене я верила больше: умер так умер.
– Вер. – Я мотнула головой, подбирая слова. – Даже если бы Володя был жив, я бы не стала вам помогать…
– Жив он! – воскликнула Верка и вдруг задрожала вся, затряслась. – Что ж вы его все хороните-то?! Живехонький он, сама сходи посмотри!
– Не похоронила, да?
– Кто живых хоронит?! С ума посходили и ты, и Прокоп!
– Вера! – прикрикнула я на разозлившуюся женщину, и она вся сжалась. – Умер Володька. Не выживают дети в горящих домах, пойми ты!
– Не хочешь помогать, так и скажи, – прошипела Верка. – Правильно Кузьма говорил: сдохнешь ты, и все беды нашу деревню оставят. Сдохни уж поскорее!
– Когда говорил? – усмехнулась я. – До того, как вы с ним уединились, или после?
Верка открыла рот, побледнела.
– Ты че это, Анка? – прошептала она. – Ты… Да ты…