Планирование производства вооружений было не единственным элементом антизападной стратегии Гитлера, который столкнулся с препятствиями в первые месяцы 1939 г. Неудачи сопровождали и немецкую внешнюю политику[926]. Амбиции Риббентропа были нацелены на ликвидацию остатка Чехословакии при одновременном привлечении Польши в стан союзников Германии. В то же время германское Министерство иностранных дел надеялось заручиться поддержкой Японии и Италии в борьбе с Великобританией и Францией. К весне 1939 г. Риббентроп не сумел выполнить ни одной из этих целей. Польша отвергла предложения Германии и даже посмела пойти на улучшение отношений с Советским Союзом. Япония была занята войной в Северном Китае и не имела намерения приобретать новых врагов. Италия вставала на агрессивный курс, толкавший ее на восток, в сторону Балкан, а не на запад, в сторону Франции. Когда Гитлер 15 марта 1939 г. ввел немецкие войска в Прагу с целью установить протекторат над чехами, это привело к дипломатической катастрофе[927]. Хотя оккупация Чехии делала беззащитной южную границу Польши, Варшава однозначно отвергала какую-либо возможность союза с Германией. А к концу месяца Великобритания пошла на беспрецедентный шаг, дав публичные гарантии территориальной целостности Польши. С тем чтобы наполнить это обещание конкретным содержанием, Великобритания и Франция вступили с Советским Союзом в переговоры о возможности заключения договора о взаимопомощи, который бы защитил остальные страны Восточной Европы от дальнейшей немецкой агрессии. Задним числом понятно, что эти переговоры были обречены на провал. По иронии судьбы соглашение с Советским Союзом делала невозможным гарантия, которую Англия дала полякам. Однако весной 1939 г. создание тройственного союза Франции, Великобритании и Советского Союза против Гитлера казалось неизбежным[928]. Британский кабинет, несмотря на опасения Чемберлена, искренне стремился к заключению соглашения с СССР. И хотя отставка советского министра иностранных дел Максима Литвинова вызывала беспокойство, Сталин и его новый министр иностранных дел Вячеслав Молотов, несомненно, серьезно относились к возможности договора с западными державами.
Позицию Великобритании и Франции укрепляли и исходившие из США явные указания на то, что европейские демократии могут рассчитывать на американскую поддержку. Таким сигналом для Берлина послужило подписанное 2 ноября 1938 г. англо-американское торговое соглашение[929]. В то время как Великобритания и Америка праздновали обозначившееся у них единство целей, Геббельс издал приказ, строго запрещавший немецкой печати какие-либо комментарии, намекающие на то, что Берлин считает это соглашение важной «победой демократии»[930]. Чемберлену особое удовольствие доставляли донесения разведки, согласно которым немцы были уверены в том, что это соглашение включает «секретные военные статьи»[931]. На самом деле ничего подобного в нем не содержалось. Тем не менее к октябрю 1938 г. отношение Америки к поставкам вооружений начало меняться. Рузвельт предпринимал «серьезные бюрократические и политические усилия» к тому, чтобы заставить Америку отказаться от строгого нейтралитета и тем самым открыть дверь и к перевооружению Америки и к возможности оказывать военное содействие друзьям его страны в Европе[932]. К концу года французы отправили в Америку закупочную комиссию, получившую указание приобрести до 1000 американских боевых самолетов, и Рузвельт лично потребовал от военного руководства показать французам лучшие образцы вооружений, которые могла предложить американская промышленность[933]. Рузвельт, делая широкий жест, обещал, что Соединенные Штаты поставят западным демократиям до 20 тыс. самолетов[934]. В то же время позиция администрации Рузвельта по отношению к Германии становилась все более враждебной. После ужасов «Хрустальной ночи» лишь вмешательство Корделла Халла предотвратило решительные действия со стороны министра финансов Генри Моргентау. После оккупации Чехословакии в марте 1939 г. о какой-либо сдержанности было забыто. Рузвельт наложил карательную 25-процентную пошлину на германский импорт, и этот шаг в Берлине сочли равнозначным объявлению экономической войны[935].
