По сути, еще до неудачного исхода «Битвы за Британию» Гитлер явно убедил себя в том, что завоевание Советского Союза в 1941 г. является ключом к окончательной победе в войне как таковой. В ходе совещания с участием военного руководства, состоявшегося 31 июля 1940 г. в Бергхофе, Гитлер подчеркнул, что для того, чтобы покорить Британию и нейтрализовать американскую помощь, необходимо лишить Советский Союз способности к участию в войне[1329]. «Британия возлагает все свои надежды на Россию и Соединенные Штаты. Если вывести Россию из игры, то и Америка будет потеряна для Британии, потому что устранение России чрезвычайно усилит Японию на Дальнем Востоке». По словам Гитлера, Россия была «дальневосточным мечом Британии и Соединенных Штатов», острие которого было нацелено на Японию[1330]. Нападение на Советский Союз и решительная победа над ним в 1941 г. лишили бы Британию ее «материкового кинжала» и развязали бы руки Японии. Если бы Великобритания предпочла продолжить войну, а японская агрессия втянула бы в нее Америку, то полный контроль над евразийскими просторами по крайней мере обеспечил бы Германию ресурсами, которые требовались ей для подлинной трансатлантической битвы. Как выразился Гитлер 9 января 1941 г., после завоевания жизненного пространства на востоке Германия будет готова к войне «между континентами»[1331]. Более того, он явно оценивал экономический потенциал такой империи выше, чем совместный потенциал Британии и Америки. И именно к этим идеям о совместной японо-германской войне против Британии и Америки он вернулся спустя пол года, в эйфорические первые недели июля 1941 г., когда предложил японскому послу заключить наступательный союз против Соединенных Штатов[1332].
Пока же Гитлеру было нужно, чтобы США не вступили в войну до тех пор, пока не будет разгромлен Советский Союз. И, разумеется, не случайно то, что 30 января 1941 г., через два года после того, как Гитлер впервые выступил с публичными заявлениями относительно судьбы европейского еврейства, он решил сделать это еще раз[1333]. Как мы уже видели, зимой 1940–1941 гг. пугающие темпы американского перевооружения вызывали у Берлина все большее беспокойство, и 30 января 1941 г., в отличие от того, что произошло в тот же день двумя годами ранее, Гитлер адресовал свои угрозы непосредственно Соединенным Штатам, требуя от Америки, чтобы она воздержалась от какого-либо вмешательства в европейские дела. Однако существенно то, что он назвал в качестве даты своего прежнего заявления не 30 января, а 1 сентября 1939 г. – день нападения Германии на Польшу. В сознании Гитлера угроза мировой войны, американцы и евреи были неразрывно связаны друг с другом. Реальное давление глобальной гонки вооружений и те ужасы, которые Гитлер видел в своих идеологических фантазиях, сошлись воедино в операции «Барбаросса», представлявшей собой сочетание невероятных амбиций и насилия[1334].
Задним числом трудно избежать вывода о том, что после поражения Франции Германии следовало осуществлять оборонительную стратегию, укрепляя свои позиции в Западной Европе, стараясь подорвать позиции Великобритании в Средиземноморье и вынуждая британцев и американцев пробивать себе путь на материк бомбами. С учетом того, что вермахт в итоге пал жертвой Красной армии, это трудно отрицать. Но при выдвижении подобных контрфактуальных аргументов из вида слишком часто упускается возраставшее в Берлине осознание того, что даже после захвата Западной Европы Германия все равно не получила бы превосходства над Великобританией и Америкой в случае затяжной войны с ними. Хроническая нехватка нефти, плачевное состояние европейских угольных шахт и уязвимость продовольственного снабжения делали маловероятным то, что Германии удалось бы «консолидировать» свои завоевания 1940 г., не впадая в чрезмерную зависимость от Советского Союза. Даже если бы это было возможно, объединенные производственные мощности Великобритании и Америки намного превосходили промышленные мощности, находившиеся в тот момент под германским контролем, а это, в свою очередь, означало катастрофический исход затяжной войны в воздухе. С другой стороны, вермахт доказал свою способность добиться решительной победы в борьбе с армиями, которые считались сильнейшими в Европе. Имея в виду все эти факторы, нам будет легче оценить, почему оборонительная стратегия осенью 1940 г. представлялась не самым лучшим вариантом. После поражения Франции мечты о грандиозной сухопутной империи казались близкими к воплощению, а с учетом гигантских промышленных мощностей, маячивших по другую сторону Атлантики, решать следовало быстро.
