В 1970-е гг. Шпеер заявлял, что не помнит о вечернем заседании б октября 1943 г. Ему даже хватило наглости утверждать, что Гиммлер в важнейший момент своей речи обратился лично к нему, потому что близорукий рейхсфюрер С С был без очков и не заметил, что Шпеер покинул собрание. На самом деле намного более вероятно, что Шпеер, Мильх и другие ключевые фигуры военной экономики присутствовали в зале во время выступления Гиммлера. Так или иначе, совершенно невозможно поверить в то, что к осени 1943 г. они не знали о зверствах, совершавшихся против евреев по всей Европе и на Восточном фронте. После 1941 г. было невозможно посещать Украину или Генерал-губернаторство и тем более инспектировать тамошние промышленные предприятия и находиться в неведении относительно происходивших там массовых убийств. Можно привести в пример хотя бы то, что осенью 1942 г. Эрнст Хейнкель, один из ведущих производителей самолетов в Германии, в докладе Эрнсту Мильху небрежно отмечал, что в Польше практически невозможно начать авиационное производство из-за дезорганизации, вызванной «истреблением евреев», и эта фраза явно не требовала дополнительных комментариев[1924]. Как мы уже видели, Пауль Плейгер и Роберт Лей обсуждали «окончательное решение еврейского вопроса» с ведущими углепромышленниками осенью 1942 г.[1925] Более того, Шпеер находился полностью в курсе принятого в 1942 г. решения о перераспределении европейских продовольственных ресурсов. Когда в 1944 г. С С вывезли в Аушвиц сотни тысяч венгерских евреев, из которых лишь меньшинство предполагалось использовать в качестве рабочей силы, перемещение этого огромного количества людей не вызвало даже тени беспокойства в Министерстве вооружений[1926]. Невозможно было себе представить, чтобы лагерь в Аушвице был приспособлен для проживания этих людей. В самом крайнем случае туда бы потребовалось доставить большое количество продовольствия, но о такой мере никогда не шло речи. Правда состоит в том, что массовые убийства не требовали каких-то особых комментариев со стороны людей, знакомых с реалиями Генерал-губернаторства и восточных территорий. Разумеется, никому не хотелось вдаваться в жуткие подробности или принимать личное участие в убийствах. Тем не менее грандиозность преступлений, совершенных против евреев, советских военнопленных и гражданского населения Восточной Европы, не была ни для кого секретом.
Так или иначе, нас здесь интересует не вопрос личной осведомленности и вины, а поразительное выступление Гиммлера, в котором он ставил знак равенства между очисткой Варшавского гетто и «прочесыванием» легкой промышленности. Гиммлер призвал гауляйтеров пойти на болезненные жертвы, которых требовала мобилизация страны, с тем же радикальным энтузиазмом, который считался вещью самоочевидной по отношению к еврейскому вопросу. Решение и той и другой задачи было объявлено необходимым для выживания нацистского режима. И ту и другую задачу следовало выполнять, не считаясь с сантиментами. Все собравшиеся в зале разделяли ответственность и за то и за другое. Вне зависимости от того, присутствовал ли там Шпеер, Гиммлер явно хотел внушить своим слушателям, что он здесь. Шпеер неоднократно упоминал Гиммлера в своей речи, и тот отплатил ему такой же любезностью. Идея о том, что Шпеер или Мильх хотели бы дистанцироваться от всего того, что говорил рейхсфюрер, несомненно, показалась бы его аудитории абсурдной. Цель совместного появления Гиммлера и Шпеера в Позене в том и заключалась, чтобы привлечь внимание к взаимному соответствию между подчинением всей гражданской экономики Шпееру и новой ролью Гиммлера в качестве рейхсминистра внутренних дел. Как мы уже видели, к концу года гауляйтеры были формально вовлечены в эти взаимоотношения, получив обязанность осуществлять политический надзор над местной гражданской администрацией в дополнение к своей роли региональных комиссаров по обороне (
