Не следует недооценивать и степени ненависти, которую ощущали к Германии ее соседи и бывшие враги. Если верно, что немцам после 1945 г. пришлось хотя бы отчасти подавить ощущение себя невинными жертвами, то не менее верно и то, что бывшие противники Германии сочли разумным забыть ту ярость, которая явно служила одним из побудительных мотивов политики, проводившейся союзниками сразу же после войны. В 1945 г. американские солдаты видели на германо-нидерландской границе таблички: «Здесь кончается цивилизованный мир»[2089]. Согласно одному из наиболее живучих мифов послевоенной истории, союзники, выучившие уроки Первой мировой войны, не стали взимать с Германии репараций. На самом же деле обе части Германии после 1945 г. заплатили значительно более высокие репарации, чем те, которые пришлось платить Веймарской республике. Неудивительно, что компенсации наиболее решительно добивался Советский Союз. Из будущей Германской Демократической Республики было вывезено не менее 30 % ее средств промышленного производства, а расходы на оккупацию и репарации, которые она выплачивала Советскому Союзу, еще в 1953 г. составляли почти 13 % ее национального дохода[2090]. В свою очередь, с Федеративной Республикой обошлись более снисходительно. Но и она в 19531992 гг. заплатила общую сумму, превышающую 90 млрд дойчмарок. Кроме того, страну лишали не только физического капитала. В советской зоне для допроса и скорого суда задерживали десятки тысяч лиц, подозревавшихся в членстве в Нацистской партии. Тысячи человек были казнены. Западные державы, что неудивительно, избрали более правовой подход. Примерно 200 тыс. человек, заподозренных в нацизме, включая многих вождей большого бизнеса, было арестовано и интернировано в лагерях. Из 5153 лиц, обвиненных в серьезных военных преступлениях, военными трибуналами было приговорено к смерти 668 человек. Кроме того, в первой вспышке энтузиазма западные союзники уволили в своих зонах почти половину госслужащих и потребовали от миллионов человек пройти процедуру денацификации. Хотя в итоге она превратилась в циничный фарс, поначалу население Германии относилось к ней как к опасному вторжению в структуру социальной жизни. В сочетании с широко освещавшимися процессами в Нюрнберге денацификация воспринималась как еще один признак неравноправного статуса Германии.
Таким образом, первые послевоенные годы в значительной мере подтвердили апокалиптические прогнозы Гитлера. Германия перестала существовать как политическое образование, как военная сила и как экономическая единица. Однако по ужасающей иронии судьбы впоследствии взяла верх не логика Гитлера, а логика Штреземана. В 1919 г., имея в виду большевистскую угрозу на востоке, Штреземан предсказывал, что вскоре придет время, когда Германия снова станет нужна. После Второй мировой войны, когда Красная армия стояла в Вене и Берлине, прошло не больше двух лет, прежде чем та же точка зрения возобладала в Вашингтоне и Лондоне. С тем, чтобы предотвратить коллапс и резкий рост популярности Коммунистической партии, уже зимой 1946–1947 г. началась реконструкция Германии. В 1920-е гг. Штреземан рассчитывал на то, что немецкая экономика составляет неотъемлемую часть европейской и потому не в интересах держав-победительниц держать Германию в полуразрушенном состоянии. В 1947 г. госсекретарь США генерал Джордж Маршалл поставил свое знаменитое предложение помощи Европе в зависимость от того, будет ли допущена к этой программе Германия. Поначалу Франции было трудно смириться с этим. Французская национальная программа экономического возрождения, выполнявшаяся после 1945 г., основывалась на предпосылке, что именно Франция, а не Германия будет контролировать ресурсы Рура. Но через три года после заявления Маршалла именно французы, как и в 1929 г., выдвинули предложение о европейской интеграции, фундаментом которой на этот раз должны были стать Европейское объединение угля и стали и Европейское оборонительное сообщество. В завершение горькой иронии Конрад Аденауэр, в качестве канцлера Федеративной Республики в 1949–1963 гг. обеспечивший Западной Германии ключевое место и в Европейском сообществе, и в НАТО, был на два года старше Густава Штреземана, скончавшегося в 1929 г. в 51-летнем возрасте[2091].
