Она снова закрыла лицо, повернулась и исчезла в толпе. Ее заслонил рослый меднокожий мужчина в накидке, отороченной перьями - явно тайонелец из Северной Федерации. Этот тоже разглядывал Джумина - холодно, мрачно, словно примериваясь, куда всадить боевой топор. Кстати, топор у него имелся, висел на ремне, но не боевой, а ритуальный, определявший в Землях Севера ранг батаба.
Поленья в костре догорели и рассыпались седой золой, смолкла Прощальная Песня. Родичи Катри Джумы, Протектор и его советники разом преклонили колено, поднялись, зачерпнули по щепотке пепла и развеяли его над мраморными плитами. Обряд завершился, люди начали расходиться. Уже без них кладбищенекие служители соберут обгоревшие кости, поместят их в серебряный ларец, изготовят надгробие с подобающей надписью, и дня через два или три Никлес, старший сын, опустит ларец в землю. Но присутствовать на этой церемонии будет только семья: сыновья, невестка и внуки.
Богатые и знатные, вместе с посланцами из ближних и дальних стран, негромко переговариваясь, потекли к экипажам. Отбыл Протектор со своей свитой - дорогу ему расчищали стражи порядка на иберийских скакунах. Народ попроще двигался к станции городского одноколесника и ближним харчевням, где, вероятно, в память Катри Джумы будет распит не один кувшин белого ханайского и красного с Сарда. Парни из Листов и мелг-новостей сматывали кабели, собирали аппаратуру, но самые настырные не угомонились, целились камерами в важных гостей, в близких ушедшего в Чак Мооль и, особенно, в Джумина. Он шел, обняв за плечи племянников, и то и дело озирался, искоса поглядывая на девушек и женщин. В черном п сером все они казались одинаковыми, но ни одна не скрывала лица, не было в Ханае такого обычая. Старые, молодые и совсем юные, красивые или уже отцветшие, полные или стройные, одинокие или в окружении мужчин, они проходили перед Джумином бесконечной чередой.
Но та, что носила вуаль, исчезла.
С Катри Джумой прощались в День Камня, двадцать седьмой день месяца Плодов, завершающего лето. Впрочем, щедрый солнечный жар и осенью не покидал столицу Атали; Ханай нежился у теплого моря, а от холодных северных ветров, дувших с равнин за Днапром, его защищала горная цепь. По красоте и удобству расположения немногие города могли соперничать с Ханаем - может быть, Сернди в Ибере, а на других континентах - древний одиссарский Хайан да Инкала, столица Арсоланы. Росква в Россайнеле была, конечно, больше, многолюднее и не менее красива, однако климат в тех краях суров - осенью идут дожди, зимою замерзают реки, падает снег и свищут ледяные ветры. Впрочем, россайнов, как и народ Северной Федерации, это не смущало, хотя в мелг- повостях поговаривали, что Роскву скоро накроют куполом, устроив в городе вечное лето.
В День Ветра, последний день месяца, серебряный ларец с прахом Катри Джумы упокоился пол мраморной плитой. Вечером Никлес повел Джумина в отцовский кабинет, где еще витали запахи лекарственных снадобий, усадил на диван, налил брату вина, но сам пить не пожелал - устроился па отцовом месте у огромного стола из розового дуба и обратил к Джумину задумчивый взгляд. Эта комната была одной из немногих, которую помнил Джумин - здесь отец беседовал с ним, а иногда и с целителями, старавшимися вернуть ему память. С Джумином Катри говорил как любящий родитель, а вот на лекарей, выписанных из Нефати, случалось рявкал и рычал, напоминая им без стеснения о выплаченных гонорарах. Целители возились с Джумином несколько месяцев. Все они были знающими людьми, из лучших в своем деле, и признавать, что лечение бесперспективно, им не хотелось. Но пришлось, со вздохом подумал Джумин.
За шесть лет рабочая комната отца не изменилась - тот же диван и кресла, обтянутые кожей лизирских быков, те же лампы в виде серебряных пальмочек с чеканными листьями-абажурами, те же шкафы и стенные панели - как и стол, из розового дуба, корабельной древесины, которая шла в старину на обшивку боевых драммаров. Поверх шкафов - черно-белые снимки династии ханайских финанеистов: на первом, еще несовершенном, полуторастолетней давности - Аполло Джума, потом Борго, его старший сын, потом Кини, младший - и так до почтенного Ги, который Джумину приходился дедом. Восемь снимков владык Банкирского Дома «Великий Арсолан»... Теперь к ним добавится девятый.
Джумин перевел глаза с портрета Ги на Никлеса и поразился их сходству: тот же разрез глаз, та же твердая узкая линия губ, тс же скулы, подбородок и редкая щеточка усов... Сам он выглядел иначе, совсем иначе! Возможно, когда он очнулся от летаргии, его разум был слишком затуманен, слишком инертен, чтобы отметить этот факт. Но последние дни, проведенные с Ннклесом и племянниками - теперь он знал, что мальчика зовут Раф, а его сестру - Коранна, - стерли пелену неведения. Он - не зерно из колоса Джума, не капля из их сосуда... Но кто же тогда?
