Я вспомнил и темнота показалась мне невыносимой тяжестью. Мой правый глаз был навыкате. Горло едва пропускало воздух.
«Вставай, герой», сказал Тригер. «Садись за стол», и, встав с кровати, включил электричество.
Мне было не подняться. Ноги и те опухли. Он доволок меня до стула и втолкнул в деревянное кресло. Сам сел за стол напротив. «Тебе пора прекратить валять дурака», сказал он мне. «Дел много. Ты задержался в детстве. Совсем не мыслишь. Нет у тебя выхода. И не будет».
Преодолевая спазм в опухшем горле, я спросил тихо: «Что ты хочешь?»
Он ответил печатным словом: «Чтобы ты стал моим рабом».
Я сказал, растягивая слова от боли: «Даже если бы я притворился, я бы не смог. Это мне чуждо. Не раб я тебе, Тригер. Не создан для этого».
Он рассматривал меня какое-то время, подперев кулаками щеки. Потом вздохнул и сказал: «Так. Одевайся. Едем».
«Куда?» спросил я.
«В госпиталь. В психушку. Смотри – глаз потеряешь. Эйтаним тебя ждет. На прощание я тебя еще пару раз придушу. В воспитательных целях». И снял ремень с бляхой с брюк. «Ложись».
Я вяло махнул рукой: «Врядли я жить буду. Тебе срочно понадобился мой труп?»
Он засмеялся: «Разжалобить хочешь? Жалости от меня не жди. Ну, как хочешь. Пошли».
На улице светало. Шатаясь, я плелся за Тригером. Он остановил раннее такси. Бросил шоферу: «Эйтаним». И мы поехали.
«Вот и все», подумал я. «Снова жизнь. Не удалось отделаться от треклятой». Как ни странно, я радовался утру, как будто только что родился и оценил все живое вокруг.
За окнами такси мчались на нас горы. В это утро не было солнца и горы глазели зло на букашку-машину. Мы покинули Ершалаим. Холодный воздух из открытого окна обливал меня живительным душем. Я испытывал удовольствие от воскрешения. Тригер поглядывал на меня и усмехался.
В госпитале, в приемной, сидели в ожидании вновь поступающие. С дрожащими коленями я опустился на стул. Тригер плюхнулся рядом. Ждать пришлось долго. Меня мутило. Болел глаз. Тригер поднял указательный палец, сказал назидательно: «Помни. Без лишних слов. Ты повесился. Я тебя спас».
Я кивнул головой на распухшей шее. Было все равно. Может быть здесь я укроюсь на какое-то время от этого чудовища Тригера.
Сидели, у меня начались галлюцинации-видения из пережитого, как будто я шел через них именно в этот момент. Я стонал.
Совсем недавно, в Сепулькре – церкви гробницы на Голгофе, куда мы прогулялись с Изабеллой, обломок древней скалы шел насквозь здания, выступая на втором этаже. Было темно, горели факелы, чадя. Я вздрогнул от наития, попятился, наступил на скалу пятками за спиной и почувствовал как дрожит под ногами скала, готовая расколоться опять, через две тысячи лет. «Очередное распятие» пошутила Изабелла. «Христосик ты наш», «Ничего, мы тебе крылышки подрежем».
Внизу, на первом этаже, у гроба Господня, я без сил опустился на колени, закрыл глаза и увидел себя как схему энергетических каналов в моей плоти. Впрочем, это могло быть мое астральное тело. И по этим путям пробиралась черная пуля – маленькое ядрышко, выпущенная кем-то из братьев-масонов. Стрелок Дверной, наверно.
Изабелла сказала: «Остался жив, значит, чего-то ради».
Теперь, маразмируя в прихожей Эйтанима, я думал: «Чего же ради?»
Нас позвали в комнату приемного покоя. Меня раздели по пояс, осмотрели. Я рассказал печальную историю как повесился, и как меня спас сердобольный Тригер. Почему-то сестра поглядывала скептически. Доктор недоверчиво экзаменовал отекшее синее горло. Сказал, открывая чистую историю болезни: «Будем лечить».
Тригер встал и сказал жалобно, чуть не с слезами в смеющихся очах: «Доктор, я сделал что мог. Помогите дураку».
Доктор смерил его изучающим взглядом. Похоже, обмануть его было трудно. Практика Эйтанима.
В палате, умытый в душе и переодетый в больничное, я наконец уснул на белоснежной крахмальной постели. Как провалился в крутой овраг своих несчастий. Одно за другим они освещали мой измученный мозг, и я пытался их понять в полубреду.
Несколько дней назад вдруг компания сделалась озабоченной. Бравые ребята шептались по углам гостиной, или прохаживались, обсуждая что-то приглушенными голосами. Дверной с Левушкой куда-то исчезли. Я расслышал из разговора мимо проплывающих: «…Завтра утром…»
На следующее утро Эллочка встрепенулась и запела жаворонком, упаковывая рюкзак: «Просыпайся, милый, едем на прогулку». И сказала таинственно: «Нас здесь быть не должно».
Мы сели в автобус и отправились, по словам Эллочки, в монастырь Святой Екатерины. «Женский монастырь», щебетала Эллочка, «мужчин не пускают. Но хорош снаружи. Увидишь – не пожалеешь».
Прошел час езды. И мы у циклопической кладки монастырских стен. Поросшие зеленым мхом, они подымались на уровне трех метров, полого от земли.
