Утро раннее. Я пробираюсь на кухню вдоль матраса на полу в прихожей, который занимает почти весь холвей со спящими в обнимочку Катюшей и Яном. Выключаю на кухне air-conditioner, от которого я всегда болею, пока они не видят что я делаю. Ставлю на газ кофеварку, а точнее – маленькую открытую кастрюльку. Жду десять минут. Потом проделываю обратный путь в гостиную, мою обитель, с чашкой кофе в руке. Опять забываю включить обратно кондиционер. Опять Катюша будет гневаться. Пускай спят, без них спокойнее. Читаю книжку на своем диване.
Что-то они рано встают сегодня. Наверно помнят, что сегодня опять придет Мей. Вот она звонит мне по домофону, который я плохо слышу и трубку подымает Ян и нажимает «впуск гостя». Я выхожу на лестницу. Даю ей мой телефон – пусть отметится в своем офисе о приходе на работу. Таков порядок. Именно с моего телефона. Я даю ей короткий список продуктов. Она отправляется в магазин и Катюша что-то меня спрашивает. Я не могу разобрать что, и она орет: «Вы пойдете в парк?» с жестом, символизирующем раздражение. У Яна натянутое выражение лица. Его коробит от ее бесконтрольности, но выступать с критикой он не будет. А то и ему попадет. Любовь.
Я кричу: «Да-а!» И начинаю собираться в парк. Пусть Мей проведет день в свое удовольствие и вернется через четыре часа, чтобы принести продукты и позвонить в свой офис об окончании работы. И хорошо, что Катюша принимает ежеутренний душ, чтобы пойти куда-то. Я спрашиваю: «Вы надолго?» В ответ короткое потеплевшее «да». Наверно стыдно стало.
Теперь о стыде. Я тоже орала на деда Соломона, как я называю своего приемного отца, в ответ на вопрос «куда я иду» и «когда я приду». Его невозможно было от этого отучить. Он переспрашивал (как я сейчас), и я вопила, повторяя: «Я не знаю». И как всегда, отучить его от этого было невозможно. Он расстраивался: «Что ты орешь?» Отвечаю, потихоньку заводясь: «Я не ору. Ты просто не слышишь. Что мне остается?» Вот так. Долг платежом красен. Теперь я в чустах деда Соломона. Нетерпеж и нетерпимость теперь обернулись против меня. Видимо, я передала их по наследству Катюше и сама стала их жертвой. У Катюши не будет детей, ей некому будет передать свое «наследство». Значит, мне можно не надеяться, что она пожелает разобраться откуда что берется. А моя глухота прогрессирует. Впереди мрак. Окончательный мрак ждет не дождется.
Суббота. Вечер.
Я думаю о Френсис и давно умершем деде Соломоне, и о Женьке Шапиро – его племяннице. Это люди, всегда обремененные какой-нибудь болезнью. Они из болезней не вылезают. Как приговоренные. Кем? Что-то вроде злого духа. Серьезно. Это не исключено. Толле говорит о «болевом теле». Энергетическое тело, сотканное из негативных энергий. Оно диктует нам и кормится за счет нашего эмоционального здоровья. Оно для нас ищет раздражителя и питается нашим страданием. Оно подыскивает для нас несчастья. Те, кто попадает к нему в плен, становятся рабами докторов и одиночества, потому что они – его собственность. Оно сделает все, чтобы не дать нам свободу, потому что не сможет без нас существовать, питаться.
Я только что позвонила Френсис. Она опять не пришла в студию живописи в четверг. Она ведет там занятия – волонтерская работа. Она не подходит к телефону. Значит, опять больна. Сначала удаление катаракты, потом приступ астмы, потом вшивание пейсмекера, в заключение – воспаление легких. Все это совсем недавно, одно за другим. Она ведь красавица. Жизнерадостная как девочка. Потеряла вес, усохла. Не может использовать свою шикарную косметику. Не одевает больше каблуки. Но совсем не потеряла присутствия Духа. Хохочет так, что все вокруг улыбаются и хохочут сами. Очень талантливый художник Обладает магнетизмом притяжения людей, вокруг нее крутится много народа. Всегда кому-то помогает. И еле дышит от своих несчастий. Мы с Игорем ее очень любим и поделить не можем, сердясь друг на друга от ревности. Раз в месяц, два, по воскресеньям, мы едем втроем в Восточную Деревню в ресторанчик, покушать и поболтать. Хотя, как я теперь смогу поддерживать традицию, оглохшая. Френсис таскает меня за собой за ручку. И Игорь тоже хорош, нашел соперника в моем лице.
Я во власти собственного внутреннего врага. Как говорит Катюша, махнув на маму ручкой: «А, ты всегда больна».
Воскресенье. Утро.
Опять не могу заставить себя пойти в церковь. Я слишком положилась на святых. Полоса неприятностей.
Утром встала и обнаружила, что Катюша дома, а Ян работает. Как всегда утром Катюша недоступна. Заморожена трезвостью.
В порядке контакта я спросила: «Ты куда-нибудь уходишь сегодня?» Молчание. Потом чуть ли не шепот: «Хочу есть». Я постояла рядом с ней, готовящей себе что-то у раковины, и поняла, что больше ничего сказано не будет. И ушла в парк, жаркий даже с утра.
Как я могла так забыться, что захотела контакта с ней с утра? А может, она вчера перебрала. Вернулась в полночь. Может, ей не можется. Так или иначе, размышляя над этим, я чувствовала, бродя по парку, что иду все ниже в своих настроениях.
