Я купила двадцать пачек туалетной бумаги, по сейлу, и бутылочку меда. Вряд ли моему диабету это понравится. Надо попробовать, а завтра посмотреть на приборчике уровень сахара поутру. Когда мне плохо, мне ужасно хочется сладкого. Патти, социальный работник, сказала как-то, что мед не влияет на диабет. И все же страшновато.
Вернулась с покупками и музыкой в голове. Песни опять. Считаю безопасным только «Отче наш» и трансформирую патриотические советские песни в религиозные гимны. Я не знаю как мне это удается, но когда все-таки удается, тогда восхитительное чувство победы.
Как только зазвучит «Отче наш» на английском: «Our Father, Lord in the Heavens…», я отступаю в сторону. И дальше не принимаю участия. Гимн звучит сам по себе, бесконечно повторяясь. Опять я на вибрации Небес. Теперь я могу заняться чем хочу. Позади меня фон неостанавливающейся, божественной музыки. Я не вмешиваюсь. Если умирая, я смогу из последних сил оставаться на этой вибрации, есть надежда отделаться от моих врагов масонов на том свете. Так я догадываюсь. Но я – великий фантазер. И больше всего боюсь остаться в их безграничной власти после смерти. Не хотят они от меня отступиться. Со страху я наделяю их большой мощью. А это – недостаток веры. И я разрываюсь между верой и страхом. Слова «да поможет мне Бог» должны звучать абсолютной уверенностью. Если ее нет, они теряют мощь. И тогда приходит страх.
Решила сделать картофельные оладушки со сметаной. Катюша одобрила план. Я увлеклась и забыла все, сосредоточившись на процессе картофельного колдовства. Катюше понравилось, и она попросила добавки. Я вычистила раковину, вернулась на диван, открыла книжку, и тут услышала «Отче Наш». Молитва никуда не уходила. Это я была на другой волне контакта с Вселенной и теперь вернулась к своей сути, миру болезненных голосов и молитв. Картофельные оладушки выключили меня – то во мне, что звучит день и ночь, от молитвенного экстаза до грубой масонской брани. Одно подымает меня на Небеса. Другое швыряет в холодный пот ненависти, брезгливости и отчаяния.
Иногда мелодия играет просто без слов. Но повторяет без конца одну и ту же музыкальную фразу.
В небольших интервалах голос спрашивает: «Тебе достаточно? Скоро это кончится».
Я молчу. Я не понимаю что происходит. И не хочу понимать. Кажется, кто-то хочет свести меня с ума. Теперь навязчивой, монотонно повторяющейся песней из всех песен или строчкой.
Перерыв, который я себе устраиваю, иногда мне это удается, не приносит мне облегчения. Музыка уходит на дальний фон позади моей головы, а впереди появляются мысли. На мысли откликаются голоса. Вот уж кто мне не нужен.
Я устала читать. Больше мне забыться нечем. И на этом они меня подлавливают. Нет, где моя книжка? Перерыв окончен. Сегодня я с ней разделаюсь. И опять завтра в библиотеку.
А иногда в голове все исчезает, и остается только гул, как от испорченного парового отопления. Пар с шумом идет по трубам. Но сейчас лето. И это невозможно. Ну даст доктор еще одну таблетку, или придумает очередной Эм Эр Ай, который ничего не показывает. А у таблетки есть пренеприятные так называемые побочные явления. От них хорошо только доктору. Я просмотрела по компьютеру все свои лекарства. От них, если ты еще не болен, то будешь, только в другой области. Таким образом у тебя не один симптом, а два и больше.
Год назад меня отправили на обследование к доктору, который выполняет роль и психиатора и невропатолога в одном лице. После того, как я прошла через все ее тесты, она написала диагноз: "Perfect". Тогда я чуть не попала под машину – так развеселилась.
Июнь. Четверг.
«День и ночь» как я сказала. «День и ночь» как я простонала. «День и ночь» как я ору это. И хор небесных голосов в моей голове.
Я призналась себе в готовой и желающей куда-нибудь побыстрее спрятаться мысли, о том, что в сущности предпочитаю эти песни голосам человеческим. Масонским, которые мучают меня много лет.
Хор с лидирующим, где-то в небесах, я предпочитаю отдельной подлой личности, желающей (из кожи вон лезет) унизить и оскорбить, и запугать, и подчинить меня себе. Песни заняли место этих тварей.
К тому же песни заполняют меня, которой всегда недостает ЧЕГО-ТО, заполняют целиком, и я чувствую странное удовлетворение когда они меня оккупируют. Особенно если это – блаженный «Отче наш». Что если это – необычный отклик на мою молитву, умоляющую освободить меня от голосов? Это странное освобождение оказалось небесной тюрьмой, где меня пытают моей же верой. И в этом астральном беспределе я кружусь без боли и мысли, и сопротивления. Ибо сделать все равно ничего не могу. Не могу остановить эту полонившую меня музыкальную лавину, которая в конце концов заряжает меня мистическим экстазом.
Июнь. Четверг.
