Вибрации «Отче наш» приведут меня к христианам, порталам небесной церкви. «Широка страна моя…» забросит меня в объятия секретных служб. Там я встречу всех своих врагов и мучителей, бывшего мужа и его соратника Тюрягина, и прочих партийцев от масонства.
Я уснула незаметно с «Отче наш» и проснулась от грохота в голове – голоса орали «Широка страна моя». Я чуть не расплакалась от ощущения беспомощности и страха. Я сделала неуверенную попытку выйти на другую волну, там где мой «Отче наш», но грохот орущих голосов был настолько решителен и резок, как чертополох в огороде, что я отказалась от попытки бороться. Просто лежала, игнорируя, готовая умереть если придется.
Но минут через десять я окрысилась на себя: «Зачем ты сдаешься? Они же лопнут от счастья. И ты никогда больше не услышишь «Отче наш». Я вернулась к попыткам перепрограммировать песню на молитву, она пришла и укрепилась во мне. А «Широка страна» потеряла первенство. Я уснула с победившим «Отче наш», и, что прекраснее и надежнее всего, я в следующий раз проснулась с его тихим и ласковым звучанием. Где-то вдали кто-то пел мне песню и я вторила.
Я сказала своему социальному работнику Пати, что песни, проявляющиеся в моей голове, это маяк масонский. С ним легко меня обнаружить где бы я ни находилась. Она попросила меня записывать когда и какие песни появляются, время, и когда исчезают, или когда сменяют одна другую. Сегодня их вообще не было полдня. Я провела два часа с Пати, рассказывая ей то, во что никто никогда не поверит. Правильно предвидел мой бывший муж: «А тебе все равно никто не поверит». Поскольку я была поглощена беседой с Пати, песни оставались где-то на другом адресе.
Вот что мне всегда требовалось: увлеченность чем-то, поглощение. Оно заполняет тебя, как стеклянный сосуд и нет места ничему постороннему. Отчего потом благостно и ты не достижима для тоски. Ртутный столбик на термометре «настроение» ползет вверх, и от тебя зависит как долго ты сумеешь там удержаться. Есть люди, у которых просто призвание сбить тебя с достигнутой высоты, затащить обратно в твое мрачное чувство пустоты и никчемности. Их нужно вычеркивать из своей жизни, как я вычеркнула Варвару, практиковавшую на мне умение сбросить вниз негативизмом. Я выстрелила по ней негатизмом своей марки и потом узнала с удовлетворением, что она переехала в другой штат, не выдержав, как я понимаю, фальшивой маски добродетели.
Песни зазвучали где-то во второй половине дня. И начали сменять друг друга. В ход пошла даже французская Марсельеза. Кто-то хочет поддерживать во мне мой боевой дух, давно уснувший от неупотребления. Он стимулирует «выстрелы» – заряды особого электричества. И я стараюсь, когда их замечаю, быть одна. Мой бывший муж грозился сделать из меня стрелка, а потом продать как изобретение.
А я гашу эти заряды молитвой и уединением. Что он открыл во мне? Какое-то воинственное начало, дремлющее, если не доводить меня до иступления гневом. Он говорил: «Я хочу, чтобы они (мои враги от масонства) тебя боялись». Я ничего из того, что он со мной делает, не понимала, и считала это его масонскими бреднями. Он возомнил из себя сверх-челове-ка. Он хотел сделать из меня себе подобную и, начав понимать, я восстала и выкинула его из моей жизни с жестокостью, мне обычно не свойственной. Я плачу над брошенным на улице котенком, или птенцом, упавшим из гнезда.
К вечеру зазвучала «Варшавянка» Песни революции меня пугают. Когда-то я их любила за боевой дух. Пела в хоре при дворце пионеров в С-Петербурге. Они меня поддерживали в тайной и смутно ощущаемой мной особой миссии.
Придется эту записку перевести на английский и дать Пати как она хотела. Будет о чем поговорить.
Встала утром вовремя чтобы успеть в клуб вязания. Обнаружила, что у меня все в порядке: анализ крови показал норму. В голове мурлычет молитва. Что еще надо? Ан нет, свербит в груди: «Плохо мне. Плохо. Энергии нет». Ртутный столбик внизу. Рятуйте, люди добрые. Помоги, Господи. Надо срочно собираться в клуб – культпоход за энергией.
Около двух часов пришла «Широка страна моя…»
До восьми вчера не могла перешибить ее молитвой. Ничем не могла заняться. Она меня отравляла. Только упрямое повторение молитвы дарило 15–20 минут отдыха. И все сначала. Они сдались только в восемь вечера. И я получила возможность читать. С опаской и с молитвой. К девяти они вернулись. Попробовала позвонить Игорю, отвлечься. Дохлый номер. Ничего неслышно. Извинилась и разъединилась.
Завтра еду в Бруклин. Все еще болят уши. Но пора забрать слуховой аппарат.
С девяти и до полночи боролась с революционными мотивами в голове. Чтобы постоянно их перепрограммировать на молитвы, надо не отвлекаться. Нельзя читать. И даже когда я говорю по телефону, я их слышу на периферии сознания. Где они там квартируют? Невеселое занятие. Но зато когда я побеждаю и молитвы торжествуют, захватывают территорию слуховых каналов, я успокаиваюсь. Наша взяла. Но читать боюсь. Так в пустоте проходит вечер. Скорей бы спать.
