Не понимаю – как может сосуществовать одновременно на нашей планете отвратительная выживаловка с пляской огней заходящего солнца на стене комнаты, где наблюдает за ней устало развалившийся на ложе человек, изнуренный рабочим днем и домашним хозяйством с заполнением официальных бумаг, без чего облегченно развалиться на диване было бы невозможно, за неимением оного и этих стен тоже.
Вот он удивленно и умиленно заметил эту пляску солнца на противоположной стене и спросил себя «откуда он сюда свалился», и где пропадал только что, и как он мог не заметить этого зрелища раньше. Как мог не замечать этого о своей квартире, ровно в пять вечера принимающей у себя в гостях солнце. И как чуждо и удивительно поначалу это открытие. И как трудно вернуться обратно к тому, из чего только что родился в Свет. Ибо солнышко танцевало в его затененной квартире ровно пятнадцать минут.
Забирает меня что-то изнутри. Тревога. Беспокойство от беспокойства. Слава Богу разобралась с деловой почтой. Были неприятности из-за того, что многие бумаги теперь надо оформлять на компьютере. Прогресс нас, эмигрантов подминает под себя. Лондонская переписка приятна, но магнетизирует ожиданием и надеждами. Написали: посылайте манускрипт. Отослала по компьютеру.
Общее затишье. Лишь изредка забредет тревожная мысль в голову. Гони ее, гони. Что-то надо предпринять с языком. Это меня связывает. Читаю теперь только на английском, но какого-то своего личного предела в восприятии чужого языка я достигла. Больше у меня не получается.
Лондонское издательство согласилось сделать редакцию моего перевода романа на английский в случае, если они его примут. Как прекрасно помечтать. У меня голова идет кругом от волнения и усталости. Всему есть место в сознании. Например, ожидание чуда. Или ожидание краха и притягивания его за счет магнетической негативной мысле-формы. Мечтать опасно. Долго падаешь. Еще есть «страх удачи». Не удержаться на уровне достигнутого из страха поиска нового, добровольная деградация во имя успеха. Еще – отказ прогрессировать из нежелания творческого мученичества. Боязнь признания во имя ухода обратно в творческое подполье. Все есть. И все давно известно.
Получила известие из Лондона. Рукопись на рассмотрении в приемной комиссии. Процесс займет шесть недель. Сердце екнуло. Начала бредить мечтами. Чего и следовало ожидать и бояться.
В тот же вечер стала рассматривать по компьютеру рекламные описания правил и возможностей издательства. Красивее не придумаешь. По всему свету филиалы. Делают видео для изданных книг. Сказала об этом Яну, как и о том, что рукопись вошла в рутину издательского бизнеса. И с удивлением ощутила, как меняется его отношение ко мне. На моих глазах он меня зауважал, что я немедленно проигнорировала и чуть ли не пресекла. Во всяком случае сделала вид, что ничего такого не происходит. Загасила в себе чувство удовольствия. Маленького злорадства. Эти эмоции очень опасны. Они развращают честного самоубийцу, писателя-эмоциолиста. Лишают его писательского хлеба.
Позвонил Игорь. Он нас с Френсис подвел. Мы ждали пока Френсис станет лучше себя чувствовать и, когда она согласилась поехать в воскресенье с нами в East Village, он сообщил через меня, что поехать не сможет, без объяснений почему. Я предложила Френсис поехать вдвоем. Она несколько дней думала, а потом сказала, что опять прихварывает. Я решила, что она не удовольствуется только моим обществом и хочет компании с Игорем, и затаила обиду. Все, конечно, в секрете. И вот, объявился Игорь и спросил можем ли мы с Френсис поехать в ближайшее воскресенье.
Я целиком открестилась и отправила его к Френсис на совещание. Теперь пусть договариваются сами. И все все это время разговоров меня распирало желание поговорить о лондонском издательстве. Но я не сдалась на слабость похвастаться и уничтожить чары везения и придумывала всякие пустяковые разговоры о том-о-сем. И в конце концов сказала, что я устала и хочу отправиться читать книжку.
В ту же ночь.
Старик заболел и совсем загибается. Катюша с Яном увезли его на скорой в госпиталь.
Наконец-то я снова почувствовала себя хозяйкой собственной квартиры. Остаток ночи провела у телевизора в комнате, которую я ему отдала вместе с телевизором. Оказывается я его не ненавижу. Он превосходно отвлекает от времени.
Мне так хорошо одной в квартире, что я боюсь пожелать старику не возвращаться из госпиталя. Есть же дома для престарелых, где ему будет лучше. А то сидит как в одиночной камере в своей комнате. С ним даже не гуляют.
Приближение депрессии и размышления.
Она стояла так близко от меня, в такой опасности от моих излучений готового к бою с врагами козла отпущения, что я с дрожью перевела дух. Алхимия моего разума выбросила на поверхность заклинание в ответ на шантаж: «Жива, здорова, неприкосновенна моя дочь Катюша». Заряд с начинкой ушел и мне полегчало.
