Уставшее тело падает ему в руки. Кэйа недовольно фыркает, стоит ему высвободить руки из цепких объятий растений. Аль-Хайтам улыбается ему в глаза. Мягкая постель заставляет на пару мгновений забыться, и… учёный оставляет поцелуй над коленом, после чего стаскивает оставшиеся элементы одежды и обувь. Одеяло захватывает в объятия, и пусть он отодвигается от него, божество всё равно устраивается рядом, оставляя осторожный поцелуй на щеке.
— Ты привыкнешь ко мне, принц… — шепчет божество, прижимаясь к чужой спине и тихо смеясь от того, что лёд кончики пальцев сковывает, пусть будет так, наличие зубов у любви это прекрасно, но тут же недовольно фыркает, когда от него отстраняются.
— Я никогда не встану на её престол, не стоит обращаться ко мне таким образом… — лениво потянет Кэйа, заворачиваясь в одеяло и прикрывая тяжёлые веки, кажется это из-за страной трухи в чае, от которой он позволил эту близость, не сказать что ему было неприятно, но где-то на задворках сознания, он чувствует себя мерзко, потому что дома, там, в ордене, остался Альбедо, которому он не колеблясь сердце своё отдал и менять этого не собирается. — Не думаю, что произошедшее можно рассматривать как нечто большее, чем разовую случайность.
Божество недовольно фыркнет, притягивая партнёра к себе вновь. Прячет нос в изгибе шеи капитана и прикрывает глаза, жадно вдыхая запах чужой кожи. Капитан Кэйа так сильно ошибается, ведь совершенно точно знает что вернётся домой ровно через столько времени, сколько занимает пеший ход отсюда до здания ордена. Аль-Хайтам поднимает уголки губ, да, он вернётся и наверняка забудет о нём, наверняка сотрёт из своей памяти как что-то постыдное, недостойное позорное… Да, он услышал его, знает что кто-то другой сердце чужое в крепкой хватке удерживает и ни за что ему не уступит. Люди глупы, особенно когда жертвуют слишком многим ради своих чувств. Но тут же осекается, ведь…
Ради богини цветов он ступил на эшафот, ради неё удерживал свою тягу, а не сдержавшись, пытался всеми силами вину свою искупить. И всё ради её фантомной любви, которой ему так и не досталось. Она отдала свою любовь людям, тем, кто предал её забвению! И чем же он тогда лучше их? Чем он отличается, если сам же пожертвовал всем ради тени её грустной улыбки? Она хоронила близкого друга, а не любовь, её сердце обливалось кровью, но та боль легко утихла, он уверен, уверен что ничего та кроме сожаления не испытывала… И на мгновение становится мерзко, на мгновение хочется впиться в чужое плечо, чтобы знать, знать что ему в этот раз не откажут, не заставят жертвовать всем, ведь…
Кэйа — не любовь всей его жизни, Кэйа — ключ к былому бессмертию и власти, Кэйа — инструмент, который он не отвергнет, едва достигнет желаемого. Слишком безрассудно это, отказываться от ключа от почти всех дверей. Он не сможет привести его к небу, но оно и не нужно, когда есть сердце. Опороченное, изувеченное, но живое.
И выдыхая вновь, он видит как тянется чёрная нить куда-то в сторону пустыни, чувствует как замирает Кэйа, понимая что он тоже видит её, и всё внутри ликует, радуется, заставляя прижаться плотнее, осторожно пробираясь под одеяло, желая притронуться к коже чужой вновь.
— Именно об этом я и говорил, — шепчет божество, оттягивая на себя край одеяла и щекой прижимаясь к загривку чужому, спокойно закрывает глаза, тихо-тихо напевая под нос почти позабытую колыбельную, когда встанет солнце, он уверен, Кэйа вывернется из его рук змеёй и исчезнет, словно его никогда здесь и не было.
И осторожным поцелуем между лопаток, он заранее прощает ему это, прежде чем погрузиться в спокойный сон. Он найдет его позднее, когда придёт время. Когда стихнут беспокойства академии, уйдут фатуи, и сойду на нет споры о его возвращении. Он вернётся и тогда… Каждый из них поплатится жизнью. Все они умрут, как только руки его вновь коснутся проклятого сердца, а сам он займёт свой престол. И тогда взбесятся пески, унося жизнь каждого, кто окажется в их объятиях, и перелезут они через стену, но лишь ради того, чтобы засыпать Караван-Рибат, а после, едва поселение под толстым слоем песка окажется, выпустить собственное проклятие в мир снова, выкосить всех, кто смел богине мудрости поклоняться, и насытившись их кровью, надменно улыбнуться, снова ощущая себя собой. Но всё это будет потом, а пока… Кэйа отправится домой, чтобы совершенно точно не пасть в этом неспокойном водовороте событий.
Кэйа покидает порт спустя два дня. Учёный почти не сводит с него глаз, наблюдая за тем, как тот проводит время с той девочкой, чья мать какого-то чёрта тесно работает с наглой торговкой, знает что тот всегда отказывается от ночлега у них, хотя ему это кажется максимально глупым решение, смотрит на натренированную улыбку, что совершенно точно бьёт в цель, располагая к себе, а после стремительно покидает их, уходя всё в ту же таверну, на ночлег, спокойный и безмятежный.
