На арендованном «рено» Шанталь ехала в Тимишоару. Кругом – разруха, лица прохожих кажутся диковатыми – не в этом ли причина ее угнетенного состояния? Вдоль дороги с разбитым асфальтом и сугробами на обочинах стояли ветхие, как из прошлого века, домишки крестьян, а дети, играющие во дворах, были закутаны в овечьи шкуры. Время от времени мимо проезжали запряженные клячами, скрипучие телеги на шинах – похоже, это было единственное общедоступное средство передвижения в здешних местах.
Мрачные, морщинистые лица сидевших за рулем мужчин не становились дружелюбными, даже когда они поднимали руку в знак приветствия. В чертах угадывалась какая-то злоба, как будто копившаяся веками, пока еще сдерживаемая, но готовая вот-вот вырваться наружу. И была она совсем не похожа на до сих пор бушующую в людях бунтарскую ярость.
Шанталь понимала, что у местных очень много причин для недовольства. Она приходила в ужас от того, что творил Кондукэтор. Полуразвалившиеся больницы, напоминающие скотобойни, разрушенная инфраструктура, голодные истощенные жители. Вот к чему привела экономическая политика, позаимствовавшая худшее из неолиберального ригоризма и принципов бюрократического управления. Но все же…
Было здесь кое-что еще. Слишком ясно это чувствовалось.
А вот и надпись большими буквами – Тимишоара – значит, Шанталь на месте. И сразу – первый блокпост. Замерзшие солдаты, вооруженные автоматами Калашникова, и члены Фронта национального спасения [20] кивком приказали ей остановиться.
Они по крайней мере казались добродушными.
– Вы журналист? – по-французски спросил приятный молодой человек, слишком долго изучая ее документы.
– Да, – улыбнулась Шанталь. Если бы проверяющий действительно понимал по-французски, то не задавал бы лишних вопросов.
– Отлично, журналист. Мир должен знать, – солдат вернул документы и указал на одинаковые неуклюжие здания, возвышающиеся среди заснеженной равнины, – низкое серое небо делало картину еще более унылой. – Здесь много мертвых. Много мертвых.
Кивнув, Шанталь поехала дальше, а парень продолжал повторять последнюю фразу. На втором блокпосту военные и штатские так оживленно о чем-то спорили, что не обратили на журналистку никакого внимания.
Два дня назад в этом районе шли перестрелки. Стены многоэтажек – грубых, как каменные коробки, – пестрели надписями: «долой УБИЙЦУ», «долой ТИРАНА». На разрушенном фасаде дома была нарисована виселица, рядом стоял брошенный броневик.
Прохожие попадались редко. Шанталь с удивлением заметила на верхушке колонны грубую копию римской волчицы. При Чаушеску по всей стране понастроили памятников, которые должны были выглядеть торжественно. Но на самом деле получилось смешно и нелепо.
Вот, наконец, то место, куда Шанталь решила приехать первым делом. Она остановила машину. На простой надгробной плите с припорошенными снегом цветами высечено имя журналиста Жана Луи Кальдерона, погибшего здесь во время декабрьских столкновений. Шанталь не была с ним знакома, но чувствовала своим долгом отдать дань уважения соотечественнику и коллеге.
Когда она сделала несколько снимков, за спиной остановилась машина.
– Шанталь!
Обернувшись, она чертыхнулась про себя. Жерар Лурье из Antenne 2, а рядом с ним – Констанс Рибо из Jours de France. Высокомерие в компании тщеславия. Шанталь терпеть не могла эту парочку, но кое-как смогла выдавить улыбку.
– О, здесь собралась вся французская пресса!
– Ради Кальдерона, упокой Господи его душу, – ответил Жерар. – Обязательный визит. А теперь неплохо бы чего-нибудь выпить. Ты с нами?
Отказаться было неудобно.
– Не помню, чтобы я видела здесь хоть один бар.
– Езжай за нами. Найдем что-нибудь.
Отдали дань памяти, называется. Даже из машины не вышли. Вот так же эти двое и работают, думала Шанталь, следуя за «мерседесом». Центр города остался позади, и теперь вдоль узких улочек высились многоэтажки с крошечными окнами и маленькими балконами, загроможденными всяким барахлом. Кое-где были открыты магазины, но ничего не говорило о том, что поблизости есть бар.
Наконец, минут через десять, «мерседес» припарковался возле грязных витрин какой-то лавочки, на довольно широкой улице с засыпанными снегом тротуарами.
Выйдя из машины, Шанталь догнала коллег.
– Это что, бар?
– Румынские бары не бросаются в глаза, – засмеялся Жерар.
– За машину можешь не переживать, – добавила Констанс. – Здесь ездят только на телегах и на танках.
Бар находился в огромном доме, на стенах которого черной краской были выведены большие буквы V и R. Войдя внутрь, журналисты оказались в прокуренном помещении, где за столиками сидели смуглые мужчины в шапках-ушанках. При звуках открываемой двери все повернулись и посмотрели, кто пришел. Один из местных пробурчал, судя по интонации, что-то оскорбительное в адрес девушек.
– Может, нам лучше уйти? – испуганно прошептала Шанталь.
– Иди, иди, не бойся, – засмеялся Жерар. – Уж я-то смогу вас защитить.
