– С вашими суждениями я полностью согласен, но выводы делаю другие. Разумеется, мы не собираемся позволять несчастным умирать в этом аду. Однако не забывайте, что наша цель – заставить грешника исповедаться и покаяться, и чем быстрее, тем лучше, пока религиозная проблема не переросла в политическую. Мы поместим сюда виновных и добьемся не меньшего эффекта, чем при пытке подвешиванием. Это позволит сократить время допросов. Разумеется, никто не будет находиться здесь дольше, чем необходимо.
– Ваши слова мудры, – согласился нотариус. – Если использовать эти камеры как средство давления на еретика, чтобы добиться покаяния грешника, а не его смерти, то – да. Я не возражаю.
– Соглашусь с отцом Николасом и сеньором де Берхавелем, – медленно выговаривая каждое слово, торжественно провозгласил высокий тощий отец Ламбер из Тулузы. – Однако при условии, что у нас есть действительно серьезные подтверждения вины заключенного.
– Уверяю вас, мы будем это беспрекословно соблюдать, – кивнул Эймерик. – А вы, отец Симон, как считаете?
Монах-утешитель из Парижа с седыми волосами до плеч был не только самым старшим среди всех, но и самым уважаемым. Он говорил тихо, но решительно.
– Грех не заслуживает никакой снисходительности, как не заслуживает и слишком изощренных средств для его наказания. Поэтому я должен спросить: отец Николас, у вас достаточно доказательств, чтобы оправдать принятие крайних мер? Если да, то неважно, сколько времени проведет в подземелье грешник – месяц или год, – лишь бы это позволило защитить церковь и разрушить козни дьявола.
Эймерик немного помолчал. А когда заговорил, в его голосе послышалась горькая уверенность.
– Я отвечу утвердительно. Сорняки еретичества в этих местах пышно разрослись.
Отец Симон кивнул и, не произнеся больше ни слова, направился к лестнице. Остальные молча последовали за ним. Тишину нарушал только стук капель, падавших со свода в лужи на полу.
Пробил Шестой час, когда они принялись за скромный обед из хлеба и сладкой моркови в комнате на втором этаже, где не было никакой отделки. За трапезой Эймерик подробнее рассказал о том, что ему удалось выяснить.
Он сидел спиной к широкой бойнице; через нее в комнату вместе с холодным воздухом проникал свет, которого едва хватало, чтобы разглядеть деревянную посуду. Справа от инквизитора, ближе всех к огромному потухшему камину, располагался отец Хасинто. Слева – отец Ламбер и отец Симон с серьезными хмурыми лицами. Нотариус занял место за другим концом стола, на почтительном расстоянии от священнослужителей.
– Я не знаю, как существование чудовищ, столь дорогих сердцу сеньора Семурела, связано с тем, что катарская ересь здесь оказалась жива, – говорил Эймерик, – но, если откровенно, это интересует меня куда меньше главного – самого факта ее присутствия. Причем присутствия столь постоянного и принимаемого, что оно проявляется без всяких ограничений во время общественных церемоний, например в виде произнесения непристойного consolamentum, и даже в молитвах, которыми предваряют трапезу в тавернах.
– Если вам хватило нескольких часов, чтобы убедиться в этом, – вздрогнул отец Симон, – то степень попустительства местных священников и землевладельцев неслыханна.
– Простите, отец Николас, – вмешался Ламбер из Тулузы. – Как вы знаете, часть своей жизни я посвятил уничтожению секты Братьев свободного духа в Саксонии и во Франции. Но мне ничего не известно об обрядах катаров. Я был уверен, что они давно вымерли, а память о них осталась лишь в легендах.
– Объясню вкратце, отец Ламбер, – Эймерик закрыл лицо руками, словно помогая себе собраться с мыслями, а потом положил их на стол. – Катары, как и гностики, отвергающие отцов Церкви, отрицают человеческую природу Христа, принимая только его чистую духовную сущность. Для них все плотское, все материальное – грех, лишь Дух представляет истинную сущность и есть в каждом. Вот почему, читая «Отче наш», они просят не материального хлеба, а духовного.
– Эта дьявольщина, – пораженный отец Ламбер заерзал на стуле, – похожа на наследие Симона Волхва [15] или Валентина [16].
– Я больше скажу вам, отец. Катары верят, что материя создана не Богом, а дьяволом, и противопоставляют Бога Нового Завета Богу Ветхого Завета.
И отец Симон, и нотариус перекрестились.
– Тогда они, наверное, называют Демиурга [17] всемогущим, – в ужасе предположил отец Ламбер.
– Не совсем, – ответил Эймерик, – но не сомневаюсь, что они согласны с основными положениями гностической ереси. Некоторые настаивают на случайности совпадений; считают, что истинные христиане либо видят схожесть в причинах появления ересей – в восстании смиренных против могущественных, либо просто с раздражением отвергают подобные секты как таковые, не вдаваясь в их различия. Но я убежден, что сходство между двумя доктринами слишком велико, не говоря уже о том, что катарам симпатизировали не только бедняки. В период расцвета это извращенное верование прельстило немало графов и высокопоставленных особ.
