– Отец Николас, позвольте мне кое-что добавить к вашему научному объяснению, – вмешался отец Хасинто, поднося ко рту кружку с пивом. – Как вам прекрасно известно, я… А это что за отрава?
– Сбор местных трав, очень популярный в здешних краях, – ухмыляясь, ответил Эймерик.
– Премерзко. Простите, я продолжу. Отец Ламбер, вы знаете, что в Кастре мы имели дело с катарами, которым удалось выжить, и, пребывая в тени учености отца Николаса, я смог немало узнать о них. Больше всего меня поразило неприятие катарами продолжения рода, а значит и брака. Очевидно, следуя такой логике, все должно закончиться тем, что еретики просто вымрут. Один из них, отправляясь на костер, так и заявил: наша цель – конец человечества, избавление духа от земного тела.
– Удивительно, – заметил сеньор де Берхавель, – проходит век за веком, а это еретическое отродье так и не научилось соблюдать собственные заповеди.
– На самом деле, – кивнул Эймерик, – они оправдывают это противоречие неизбежным несовершенством человека из плоти – настолько, что абсолютное целомудрие и безбрачие оставляют лишь для некоторых катаров, называемых Совершенными. Но поскольку для примирения с Богом совершенство узников плоти рано или поздно все равно должно быть достигнуто, они не ставят целью увековечить собственную ересь. Тем более, что больше века инквизиция запрещает им открытую пропаганду для привлечения новых членов.
Беседу прервал палач, который зашел в комнату и начал шептать что-то на ухо Эймерику. Тот, ненавидевший телесную близость, отшатнулся, как на пружине, приведя палача в недоумение, но потом взял себя в руки и дослушал говорившего.
Когда мастер Филипп удалился, Эймерик встал из-за стола:
– Прошу простить меня, преподобные отцы, и вы, господин де Берхавель, но придется завершить наши умоизыскания. Сейчас я должен проверить кое-какие инструменты, подготовленные по моему распоряжению. Встретимся ближе к вечерне, когда я отдам солдатам приказ арестовать катаров, обычно собирающихся в часовне Сен-Клер, тут неподалеку, у подножия холма, – инквизитор поклонился и вышел.
Эймерику нелегко давалась роль, которую ему пришлось взять на себя в последние дни. Он любил достигать своих целей, незаметно побуждая людей совершать определенные поступки. Однако сейчас ему предстояло выйти на первый план, стать главным действующим лицом, рискуя вызвать ненависть или другие сильные чувства местных жителей. Быть все время на виду, не имея возможности хотя бы ненадолго спрятаться от посторонних глаз. Все это довольно сильно его раздражало.
Во дворе замка капитан Райнхардт вместе с четверкой солдат разматывал в траве тонкие цепи с большими кольцами, вставленными через равные промежутки. Чуть дальше юные помощники палача устанавливали грубо сколоченный крест, соорудив его из шеста высотой примерно в восемь локтей и поперечной перекладины.
– Этих цепей хватит на сорок человек? – спросил у капитана Эймерик.
– Даже больше, чем на сорок, отец. Сколько людей мне брать с собой?
– Всех. Здесь, в замке, защищать пока некого. Увидимся перед вечерней.
Потом инквизитор отправился к палачу.
– Где юноша, о котором вы говорили?
– Вон он, – Филипп показал на Бернье. Тот стоял возле лиственницы и с ужасом на лице пытался привязать к ветке большой мешок, содержимое которого его явно пугало.
Увидев Эймерика, Бернье опустил ношу на землю. Тыльной стороной ладони вытер пот, выступивший вовсе не от усталости.
– Здесь у меня примерно пятнадцать змей, магистр. Больше найти не сумел. А еще всякие ящерицы.
– Ужи? – Эймерик оценил размер мешка.
– Нет, только гадюки. Но без яда.
– Отдай их палачу. Он знает, что нужно сделать.
С отвращением взяв мешок, юноша отправился выполнять приказ, а Эймерик поднялся в свою комнату и провел остаток дня в чтении и размышлениях.
За полчаса до вечерни он снова спустился и увидел, что десять солдат и капитан Райнхардт уже оседлали лошадей и выстроились у скалы перед входом в замок. Все были в шлемах, железных кольчугах и доспехах. Одни держали в руках короткие пики, другие – мечи и стилеты, а капитан – железную булаву, ощетинившуюся шипами. Щитов с изображением папской тиары и ключей Царства Небесного не было ни у кого.
Эймерик заметил, что лошади нервничают. И сразу понял почему, проходя мимо и увидев бока, израненные шпорами. Он сурово посмотрел на наемника, который с мрачным видом сидел в седле, положив ладонь на рукоять меча. И решил, что обязательно расскажет Райнхардту, как варварски его подчиненные обращаются с чистокровными животными. Но сейчас момент был неподходящим.
Бернье привел инквизитору лошадь. Отдал поводья и меч, забытый инквизитором накануне. Хоть Папа и разрешил Эймерику носить оружие, тот чувствовал себя с мечом некомфортно. Однако пристегнул его к поясу поверх белой рясы и отдал приказ выступать.
