– Вот эти идиоты, которые выдали себя за вас, чтобы попасть сюда, – сказал он Жерару и Констанс, которые подошли сзади.
Жерар осуждающе покачал головой. Констанс сделала шаг вперед и бросила на Эрика и Шанталь, окаменевших от ужаса, полный ненависти взгляд.
– Знаменитая журналистка! – прошептал Ремесул, подойдя ближе и глядя Шанталь прямо в глаза. – Открытие года! Мне как раз нужен новый котенок. А то мой сдох.
И, взяв за хвост кошачий труп, покачал им перед самым ее носом.
П
ридя в сознание, она увидела, что плавает в густой белесой жидкости. И почувствовала абсолютную безмятежность, словно всю жизнь мечтала оказаться в ее липких ласковых объятиях.
Шанталь чувствовала, как ее «я» теряет всякие границы и полностью растворяется в этом уютном мире, который дарил ощущение безопасности. Ей хотелось, чтобы нежно обнимающая мягкая обертка окутывала ее целиком, хотелось отдать ей всю свою энергию. И вдруг Шанталь увидела, что совсем рядом плывет тело кошки. В спиралях темной материи оно подбиралось все ближе и ближе. Шанталь показалось, что ее тело тает и каждая его частичка тянется к этому чужеродному существу.
Ее охватил невыразимый ужас. Шанталь попыталась мяукнуть, но рот заполнила белая жидкость. Еще одна попытка. В горле булькнуло, и она захлебнулась. Больше ее никто не услышит. Никогда.
– Вы не слишком жестоко обращаетесь с этими людьми, магистр?
Эймерик посмотрел на отца Хасинто чуть ли не с обидой.
– От вас, падре, я не ожидал услышать слов упрека. Вы ведь меня знаете. Это не пытка, а средство получить косвенное признание, без необходимости мучиться на допросе.
Отец Хасинто с сомнением снова посмотрел в маленькое отверстие. Толстая деревянная перегородка отделяла большую камеру от двух поменьше. Вот уже два дня двадцать шесть запертых в ней пленников стонали, кричали и трясли цепями, отгоняя гадюк, которые пытались заползти на сырые стены и со всплеском шлепались в зловонную воду на полу. Больше всех были напуганы четверо детей. Они беспрерывно рыдали, не обращая внимания ни на какие уговоры взрослых, тоже дрожавших от страха.
Видя, что его слова не убедили отца Хасинто, Эймерик дружески тронул его за плечо:
– Ну что вы, друг мой. Наверное, я зря не объяснил вам свои намерения и не рассказал об особенностях катарской ереси. Сейчас исправлю свою ошибку, только давайте уйдем из этого гиблого места.
Шлепая прямо по лужам, из двух соединявшихся между собой камер они вышли в коридор, где то и дело слышались звуки падающих капель. Появление доминиканцев пленники встретили хором мольбы и криков, пытаясь просунуть руки через решетку маленького окошечка. За проемом в массивной двери четвертой камеры, самой маленькой из всех, показалось грубое лицо Отье.
– Бог проклинает тебя, Святой Злодей, – прошептал он, то и делая кашляя от едкого дыма факелов. Но слова прозвучали не как угроза, а скорее как мольба.
Ничего не ответив, Эймерик быстрым шагом прошел мимо. Отец Хасинто поспешил следом:
– Откуда они знают, что катары Кастра называли вас Святым Злодеем? Это самая мрачная из всех загадок.
– Мы разгадаем ее, как и остальные. – Эймерик, очевидно, не хотел говорить на неприятную для него тему. Почувствовав это, отец Хасинто замолчал.
Наверху навстречу им попался отец Ламбер, который шел по коридору, читая вслух молитву Деве Марии. Увидев Эймерика и отца Хасинто, он закрыл маленький, очень богато украшенный оффиций [24].
– Отец Николас, не пора ли начинать допросы? Время идет, а мы топчемся на месте.
– Вы заблуждаетесь, отец Ламбер, – ответил Эймерик, – как заблуждается и отец Хасинто. Понимаю, что это моя вина – я был слишком краток. Где отец Симон?
– Молится в своей комнате.
– Пойдемте к нему. Я все вам объясню.
Поднявшись по винтовой лестнице на третий этаж, они немного запыхались от непривычной высоты ступеней. Отец Симон стоял на коленях на соломе, покрывавшей пол, согнувшись в земном поклоне. Было так холодно, что изо рта шел пар.
Монах прервал молитву с явным сожалением и недовольным выражением лица. Длинная белая борода и растрепавшиеся волосы вокруг бритого темени делали его похожим на дикаря.
– В этой комнате слишком светло, – пробурчал отец Симон. – И слишком много мебели. Садитесь на сундуки.
– Преподобные отцы, – заговорил Эймерик, когда все расселись по местам. – Я должен дать вам некоторые объяснения. Прошло уже два дня после ареста, а допрос все еще не начат. К тому же у отца Хасинто есть возражения против гадюк и ящериц в камерах.
– Ни одно наказание не является слишком мягким для тех, кто хулит Христа, – сурово изрек отец Симон, еще сильнее нахмурив белые мохнатые брови.
– С этим я согласен, но сначала следует установить их виновность, – возразил отец Хасинто. – И еще я против, чтобы пленников морили голодом, особенно после того как дали ножи, словно намекая на близость трапезы. Это издевательство.
Отец Ламбер тоже хотел высказаться, но Эймерик, подняв руку, его остановил.
– Отцы, всего несколько слов, и я объясню, почему так поступил.
