Рядом с еретиком лежало тело его убийцы, капитана Райнхардта. На ногах – немыслимый, покрытый слизью хвост, выходящий из копчика. Три дня капитан скрывал этот омерзительный отросток.
Когда накануне вечером Эймерик, как ранее отец Ламбер, изучил положение трупов, то в общих чертах догадался о случившемся. Скорее всего, Райнхардт первым пострадал от употребления безвременника. Наверное, ужасные симптомы появились сразу, еще в день приезда – тело начало опухать, а сзади стал расти странный, перекручивающийся отросток. Как и его люди, он, вероятно, чувствовал неконтролируемые приступы агрессии – возможно даже сам лично приказал устроить резню у часовни.
Но капитан осознавал свой долг и в следующие дни скрывал ото всех свое состояние. На третий день, спустившись в подземелье, он обнаружил возле одной из камер умирающих стражников, тела которых были обезображены ужасными наростами, и тогда гнев взял верх над его разумом. Вытащив из камеры первого попавшегося заключенного, он снял с него кандалы, обвинил во всех грехах и вспорол ему живот перед своими несчастными подчиненными.
После припадка звериной жестокости его разум на какое-то время прояснился. Охваченный ужасом и стыдом, капитан попытался скрыть убийство, проклиная силы, которые завладели его сознанием. Но понимал, что вскоре все станет известно. Улучив момент, Райнхардт вернулся в подземелье и покончил с собой, бросившись на тот самый окровавленный меч, которым в приступе гнева разделался с еретиком.
После того как были обнаружены трупы, Эймерик несколько часов допрашивал заключенных. Его предположения о возможном развитии событий подтвердились, но больше ничего выпытать у них не удалось, и он отправил пленников назад в камеры.
Инквизитор чувствовал невероятную усталость, словно запутался в паутине, а сил, чтобы выбраться, не осталось. Он стоял и смотрел на мастера Филиппа. Выполняя приказ, палач вылил на тела еретика и капитана расплавленную серу из горшка, который держал клещами с длинными ручками; потом помощники бросили сожженные тела в галерею и засыпали вход землей. Молитвы не читали.
Эймерик с невозмутимым видом наблюдал за происходящим, потом подошел к доминиканцам и нотариусу; те стояли возле трупов солдат. Отец Хасинто дал ему большую Библию, уже раскрытую на тринадцатом псалме. Однако инквизитор стал листать страницы уверенными пальцами и читать вслух: «За то возгорится гнев Господа на народ Его, и прострет Он руку Свою на него и поразит его, так что содрогнутся горы, и трупы их будут как помет на улицах. И при всем этом гнев Его не отвратится, и рука Его еще будет простерта» [36].
Озадаченное «аминь» ознаменовало конец чтения. Потом священники пропели традиционную для доминиканцев
– Что мы теперь будем делать, магистр? – спросил отец Хасинто, идя рядом с Эймериком. – У нас больше нет солдат, а из Авиньона они прибудут не раньше чем через несколько недель. Может, действительно стоит обратиться к Эбайлу?
– У меня есть другая мысль, – ответил инквизитор. – Вы видели в замке знамена Богородицы?
– Нет, но мы можем сделать одно из гобелена. На некоторых вытканы священные образы. Что вы задумали?
Эймерик подождал, пока подойдут отец Ламбер, отец Симон и нотариус, и объявил:
– Мы устроим шествие. Сегодня же, до обеда. Спустимся со знаменем в Шатийон и соберем народ. Потом предложим сформировать ополчение.
– Мне кажется, это несколько опасно, – в голосе отца Хасинто слышалось сомнение.
– Не опаснее, чем оставаться здесь и ждать.
– А Семурел? – возразил отец Ламбер. – Если он действительно на стороне еретиков, ваша идея ему не понравится.
– Хотел бы я посмотреть на человека, – Эймерик гордо выпятил грудь, – который посмеет напасть на церковное шествие. Никакое насилие не способно ни сокрушить, ни победить Церковь. И если защитник чудовищ еще не сошел с ума, он это прекрасно понимает.
Незадолго до того, как колокола пробили Третий час, четверо доминиканцев вышли из замка. На каждом была белая ряса и черный плащ с капюшоном. Отец Ламбер с трудом держал тяжелое распятие, снятое с драпировки в обеденном зале; отец Симон нес Библию, отец Хасинто – знамя из гобелена с изображением успения Девы Марии, которое закрепили на двух жердях, сколоченных в форме креста. Эймерик нес дарохранительницу, внутри которой был изображен Иисус – он не стал освящать облатки, не зная, мирно ли пройдет их шествие.
У самых ворот Филипп предпринял последнюю попытку уговорить доминиканцев позаботиться о своей защите.
– Позвольте хотя бы моим помощникам сопровождать вас.
– Присутствие даже одного вооруженного человека разрушит весь наш замысел, – покачал головой Эймерик. – К тому же у меня есть для вас еще одно задание. Заключенные по-прежнему ничего не ели?
– Нет, отец. Как вы приказывали, им не давали ни пищи, ни воды.
– Выберите троих из них. Ребенка, девушку и взрослого. Самых слабых.
