– Если не считать
– Да, но нужен только один. Убедитесь, что ребенку не меньше девяти лет, в этом возрасте его уже можно допрашивать, как взрослого. Надеюсь, вам не придется заниматься своим ремеслом, но если это все же случится, не хочу, чтобы пострадали слишком маленькие дети.
– Преклоняюсь перед вашей мудростью и человечностью, – улыбнулся Филипп. – Что делать с этими тремя?
– Снимите кандалы и отведите каждого в отдельную комнату, где им было бы удобно. А потом подайте вино.
– Вино? – изумление читалось не только на лицах Филиппа и доминиканцев, но и сеньора де Берхавеля, который вышел проводить священников.
– Да. Вино – сколько захотят. И больше ничего.
Отдав распоряжение, Эймерик в сопровождении монахов отправился в Шатийон. Стоял теплый, почти жаркий день, и в тени высоких ветвистых лиственниц, к которым вплотную подступал ельник, шагалось легко и приятно. Тропинку с обеих сторон окружали непролазные заросли рододендронов, а в их густой тени прятались кустики черники. Однако камни, усеивавшие дорожку, оказались такими острыми, что больно кололи даже через подошву обуви, быстро утомляя ноги доминиканцев.
Лишь один Эймерик, блуждая взглядом где-то далеко в горах, словно не испытывал усталости. Только принесенные порывом ветра обрывки голосов отца Ламбера и отца Хасинто, которые шли немного позади, вернули его в реальность:
– Почему в Лангедоке его называли Святым Злодеем? – спросил первый, тяжело дыша под грузом распятия.
– Люди говорили – у него две натуры. То он справедливый и человечный, то жестокий и безжалостный. Те, кто видел инквизитора в разные моменты жизни, порой не верили, что это один и тот же человек.
– Вести себя согласно обстоятельствам – наша обязанность. Простому народу часто непонятны такие вещи.
– Да, но скажу вам, что я и сам…
Эймерик ускорил шаг. Слышать этот разговор ему было не обидно, но неприятно. Еще в детстве требовательная и холодная мать донья Лус упрекала Николаса в двуличности, видя в ней склонность к трусости и обману. Последние обвинения были несправедливы, но в главном она оказалась права. С тех пор любое воспоминание о матери, даже вызванное вещами, которые имели к ней весьма отдаленное отношение – такими, как прозвище Святой Злодей, – неизменно расстраивали Эймерика.
Миновав часовню Сен-Клер, доминиканцы подошли к мосту через ручей. При виде процессии в черно-белых рясах крестьяне побросали свои орудия и побежали в деревню.
– Неужели испугались? – спросил удивленный отец Симон.
– Как бы то ни было, продолжаем путь, – ответил Эймерик.
Перейдя на другую сторону ручья, они увидели, что из Шатийона навстречу им движется толпа. Крестьяне, ремесленники, солдаты, подмастерья и купцы; мужчины и женщины, старики и дети, здоровые и калеки, все в традиционных нарядах этих мест.
– Друзья или враги? – несколько встревоженно спросил отец Ламбер.
– Друзья. – Губы Эймерика тронула едва заметная улыбка. – Сразу видно.
Доминиканцы оказались в кругу дружелюбных лиц и протянутых рук. Некоторые пытались прикоснуться к одежде священников, другие крестились при виде дарохранительницы, третьи становились на колени или падали ниц.
– Помогите нам, отцы!
– Да благословит вас Господь!
– Верните Бога в эти земли!
– Изгоните демонов! Сожгите их!
В хаосе радостных и умоляющих криков трудно было что-либо понять. И хотя такой шум и многолюдная толпа всегда раздражали Эймерика, сейчас он чувствовал удовлетворение, словно выиграл битву, ощущая свою власть над всеми этими душами. В этой власти выражались неодолимая сила Церкви и его собственная концепция религии.
Инквизитор отыскал взгляд отца Симона, заметив слабую улыбку на бледных сухих губах старика. Тот понял просьбу Эймерика и поднял худую руку, чтобы благословить толпу. Тотчас воцарилась тишина. Старик негромко запел
Когда хор зазвучал в полную силу, Эймерик, глядя прямо перед собой, пошел вперед, а следом за ним – другие доминиканцы. Толпа расступилась, чтобы сомкнуться вновь за их спинами. Поющий молитву людской поток устремился в Шатийон.
Солдаты Семурела, выстроившиеся у дороги, ведущей в деревушку, казалось, не знали, что делать. Наконец они отступили в сторону, преклонив колени перед дарохранительницей и огромным распятием, которое с удвоенной энергией поднимал над головой отец Ламбер.
Увидев аптекаря, стоявшего в дверях своей лавки, Эймерик подозвал его к себе.
– Мы так долго ждали этого, отец. – Тот сиял от оказанной ему чести.
– Знаете ли вы, что все солдаты умерли? – спросил инквизитор, сверля аптекаря взглядом.
– Нет, но это меня не удивляет. Настой паслена мало что может сделать, если колхикум принят в больших дозах.
Эймерик поднял глаза на замок Шалланов, который возвышался над церковью и крытыми каменной черепицей домами.
– Эбайл здесь?
– Нет, но Семурел в Шатийоне.
