«Во имя твоей судьбы, Цицерон, во имя детей молю и заклинаю не принимать каких-либо решений, тяжких для твоей жизни и здоровья. Привожу в свидетели богов и людей и нашу дружбу, что я предсказал тебе и вполне обдуманно посоветовал, а после того как встретился с Цезарем и узнал его намерения, о том, какова будет достигнутая победа, известил тебя…
Поэтому, если ты себе дорог сам, если тебе дорог единственный сын, если тебе дорог дом, если тебе дороги твои сохранившиеся надежды, если я, если твой зять, честнейший муж, судьбу которых ты не должен желать испортить, что-либо значим в твоих глазах, не допускай, чтобы мы были принуждены возненавидеть или оставить то дело, в победе которого наше спасение, или возымели нечестивые желания, направленные против твоего спасения. Наконец, подумай об одном: неприязнь, которая была связана с тем твоим колебанием, ты навлек на себя сам. То, что ты теперь действуешь против Цезаря, победителя, на которого ты отказался напасть при неопределенном положении, и присоединяешься к тем, обращенным в бегство, за которыми ты отказался последовать, когда они сопротивлялись, — верх глупости. Смотри, как бы, стыдясь быть недостаточно сторонником лучших, ты не оказался недостаточно расчетливым в выборе того, что является наилучшим.
Если я не могу убедить тебя во всем, хотя бы подожди, пока не будет известно, каково наше положение в Испаниях, которые, как я предвещаю тебе, с прибытием Цезаря станут нашими. Какая надежда будет у тех после потери Испаний, не знаю…»[123]
И Целий отправляется в Испанию, сражается за Цезаря и возвращается вместе с ним в Рим; он очень рассчитывает на tabulæ novæ, которые объявит Цезарь, но нет! Целий ошибся в своих ожиданиях.
Вместо того чтобы разрешить полное банкротство, Цезарь позволяет всего-навсего сократить долги на какие-то жалкие двадцать пять процентов.
Вовсе не на это рассчитывал Целий.
И потому год спустя, в марте 706 года от основания Рима, он пишет Цицерону:
