Цезарь категорически отказал им в этом и повторил приказ выступить в поход в три часа утра.
Идти следовало к их прежнему лагерю в Аполлонии.
Приказ был неукоснительно выполнен.
Цезарь покинул лагерь последним, с двумя легионами и с трубачами во главе.
Уходить без шума значило бы не отступать, а спасаться бегством.
На рассвете Помпей бросил на арьергард Цезаря свою конницу.
В лагере Помпея царило ликование.
Напрасно Цезарь трубил в свои трубы: Цезарь не отступал, он бежал.
Цезарь был побежден.
Пятьсот его солдат взяли в плен.
Вопреки закону, принятому по настоянию Катона и гласившему, что ни один римский солдат не будет убит вне поля боя, Лабиен, поклявшийся, что он не сложит оружия, пока его прежний полководец не будет побежден, добился права распоряжаться ими по своему усмотрению.
Помпей, сделав вид, будто по его мысли это делается для того, чтобы помиловать пленных, отдал их Лабиену.
— Ну что, мои старые товарищи, — сказал им Лабиен, — стало быть, с тех пор как мы расстались, вы приобрели привычку бежать от врага?
И он приказал умертвить их от первого до последнего.
Как Цезарь и предвидел, Помпей пустился за ним в погоню.
Многие советовали Помпею переправиться в Италию, отвоевать Испанию и тем самым вернуть под свою власть прекраснейшие провинции государства.
Но бросить Сципиона, отдать Восток варварам, разорить римских всадников, оставив Цезарю Сирию, Грецию и Азию, — как такое возможно?!
И к тому же, разве Цезарь не обратился в бегство? Разве не лучше будет догнать его и одним ударом покончить с этой войной?
Помпей разослал письма чужеземным царям, полководцам и городам, как если бы уже был победителем.
Его жена Корнелия вместе с его сыном находилась в Митилене.
Он послал к ней гонцов с письмами, в которых сообщал ей, что война уже закончена или почти закончена.
Что же касается друзей Помпея, то их вера в него носила любопытный характер.
Они уже спорили между собой за имущество и должности, которые останутся после Цезаря; особенно разжигал их честолюбие сан верховного понтифика, который должен был остаться вакантным.
Кто станет верховным понтификом вместо него?
Лентул Спинтер и Домиций Агенобарб вполне имели на это право, но Сципион был тестем Помпея.
В ожидании, чтобы не терять времени даром, кое-кто отправил своих друзей или своих управляющих в Рим, с целью заранее нанять дома вблизи Форума, чтобы по возвращении можно было бы прямо с порога, так сказать, домогаться высших должностей, которые они рассчитывали просить для себя.
В лагере Помпея занимались тем же, чем восемнадцать веков спустя занимались в Кобленце. У Домиция уже лежал в кармане заранее подготовленный закон о подозрительных и проект революционного трибунала.
— Составляйте ваши проскрипционные списки, — говорил Цицерон, — хотя бы это будет готово.
— Наши проскрипционные списки? — отвечали другие эмигранты. — Да зачем их составлять? Добро было Сулле терять время на составление таких списков; мы будем объявлять вне закона не каждого по отдельности, а всех гуртом.
Однако Помпей не так уж спешил доводить дело до решающего сражения.
Ему было известно, с кем он воюет; он с давних пор знал этих людей, непобедимых с оружием в руках и привыкших побеждать вместе; однако они постарели, и их можно было утомить проволочками, сломить усталостью.
Зачем ему было подвергать опасности своих новобранцев, посылая их против этих ветеранов?
Но Помпей не был властен делать то, чего он хотел.
В армии Помпея было столько известных людей, столько именитых людей, столько высокопоставленных людей, что хозяевами там были все, за исключением Помпея.
Один лишь Катон придерживался его мнения.
Он хотел выждать и уладить все за счет усталости и путем переговоров; перед глазами у него неотлучно стояли две тысячи трупов в Диррахии и пятьсот пленников, убитых Лабиеном.
В тот день он укрылся в городе, рыдая и покрывая голову тогой в знак скорби.
Цицерон насмешничал больше, чем когда-либо, и очень часто Помпею хотелось, чтобы этот безжалостный насмешник перешел в лагерь Цезаря.
Правда, и многие другие в меру своих сил вторили Цицерону.
Видя, как Помпей шаг за шагом следует за Цезарем, от Эпира до Иллирии, они упрекали его в желании навсегда сохранить свое положение диктатора.
— Ему нравится, — говорили недовольные, — что на его утреннем выходе присутствует целая толпа царей и сенаторов!
Домиций Агенобарб называл его не иначе, как Агамемноном, то есть царем царей.
— Друзья, — восклицал Фавоний, — не отведать нам в нынешнем году тускуланских фиг!
Афраний, потерявший Испанию и подвергавшийся обвинениям в том, что он ее продал, спрашивал, почему не дают сражения скупщику провинций.
— Избавимся вначале от Цезаря, — поговаривали всадники, — а затем и от Помпея.
Помпей настолько опасался, что, как только Цезарь будет побежден, Катон потребует от него, Помпея, сложить с себя командование, что он не дал ему никакого важного поручения и, двинувшись в погоню за Цезарем, оставил его в Диррахии.
Катон оказался низведен до положения обозного сторожа.
