Как видим, все это было чрезвычайно мелко и выглядело крайне недостойно.
Перейдем понемногу к Цезарю.
Нет, у нас нет намерения описывать историю его Галльского похода.
К тому же он сделал это сам, и, вероятно, мы нигде не найдем ничего более заслуживающего внимания, как по части правды, так и по части вымысла, чем его собственный рассказ.
За девять истекших лет, за те девять лет, в течение которых Рим ни разу не видел его, а он ни разу не видел Рима и из тридцатидевятилетнего возраста перешел в возраст сорока восьми лет — так что, как видите, мы имеем дело уже со зрелым человеком, — за эти девять лет он сотворил чудеса!
Он взял штурмом восемьсот городов, покорил триста разных племен, сражался с тремя миллионами врагов, один миллион из них истребил, один миллион взял в плен и один миллион обратил в бегство.
И все это он сделал, имея под своим командованием всего лишь пятьдесят тысяч солдат.
Но каких солдат!
Эту армию Цезарь сформировал собственными руками; каждого солдата в ней он знает по имени; он знает, чего тот стоит и как его можно использовать в наступлении и в обороне.
Эта армия — кольца змеи, головой которой является он сам, с той лишь разницей, что у него есть возможность приводить ее в движение как целиком, так и частями.
Для этой армии он одновременно полководец, отец, повелитель и соратник.
Он карает лишь за два проступка: измену и бунт.
Он не карает даже за страх, ведь и у самых храбрых случаются минуты малодушия.
Да, сегодня какой-то легион отступил, обратился в бегство, но он будет отважен в другой день.
Он позволяет своим солдатам все, но только после победы: оружие, золото и серебро, отдых, роскошь, удовольствия.
— Солдаты Цезаря умеют побеждать, даже благоухая ароматами, — говорит он.
Он доходит до того, что позволяет каждому солдату взять себе раба из числа пленников.
Когда армия в походе, никто, кроме него, не знает часа прибытия, часа отправления, часа сражения.
Нередко он и сам не знает этого, руководствуясь лишь обстоятельствами.
Любое событие, как значительное, так и мелкое, может принести с собой подсказку.
Не имея повода остановиться, он останавливается; не имея повода уйти, он уходит.
Его солдатам следует знать, что все причины и поводы заключены в нем самом и что об этих причинах и поводах он никому не отчитывается.
Весьма часто он внезапно уходит, исчезает, указав армии, по какому пути ей следовать.
Где он? Никто не знает этого; его солдаты будут искать его, если захотят найти.
И потому эти солдаты, которые с другими полководцами были и будут обычными воинами, с ним становятся героями.
Они любят его, ибо чувствуют, что любимы им.
Он не называет их солдатами, не называет их гражданами: он называет их соратниками.
Да и разве этот неженка, этот слабак, этот эпилептик не делит с ними все опасности, разве не поспевает он повсюду, разве не проделывает он по сто миль в день верхом, в повозке, даже пешком?
Разве не переправляется он через реки вплавь, разве не преодолевает он снега Оверни и не шагает с непокрытой головой в их рядах под солнцем и дождем?
Разве в бою не сражается он большей частью пешим вместе с ними? Лишь после победы, преследуя врага, он садится верхом на своего сказочного коня, которого лично объездил и у которого копыта расщеплены на пять частей, словно человеческая ступня.
Разве не спит он, как последний из своих солдат, под открытым небом, на голой земле или на какой-нибудь телеге?
Разве нет рядом с ним днем и ночью писца, в любую минуту готового писать под его диктовку, и разве всегда не идет позади него солдат, несущий его меч?
Разве, покинув Рим, он не передвигался с такой быстротой, что за неделю добрался до берегов Роны и в итоге гонцы, отправившиеся за три дня до него, чтобы сообщить армии о его прибытии, прибыли лишь через четыре или пять дней после него?
И разве был во всей армии наездник, способный соперничать с ним? Разве нужны ему были руки, чтобы управлять своим конем? Нет; ему было достаточно коленей, и он направлял его по своему желанию, скрестив руки за спиной.
Один из его легионов был истреблен: он оплакивает его и отращивает бороду до тех пор, пока не воздает врагу местью.
Если его молодые командиры из знатных семей, прибывшие в Галлию с единственной целью обогатиться, страшатся новой войны, он собирает их на совет.
— Вы не нужны мне, — говорит он, — мне достаточно моего десятого легиона! (Десятый легион Цезаря — это его Старая гвардия.) Мне нужен лишь мой десятый легион, чтобы напасть на варваров; мы имеем дело с врагами, которые не страшнее кимвров, а я, как мне кажется, вполне стою Мария.
И десятый легион отправляет к нему своих офицеров, чтобы выразить ему свою признательность, тогда как другие легионы отрекаются от своих командиров.
Более того, он формирует тринадцатый легион.
Из покоренных им галлов он набирает десять тысяч человек — тысячу или тысячу двести из них он посылает Крассу, и вы уже видели их в деле; они составляют его легкую пехоту; это его венсенские стрелки, всегда веселые и не ведающие усталости!
