На эти обвинения Катон ответил, что прежде всего не так уж важно, потеряны или сохранились эти два реестра; что, не получив от Республики ни одной лошади, ни одного солдата, ни одного корабля, он привез с Кипра больше золота и денег, чем Помпей добыл всеми своими войнами и всеми своими триумфами, разворотив весь мир; что же касается того, что Помпей якобы отказался иметь Катона своим тестем, то, напротив, это он, Катон, не пожелал иметь Помпея своим зятем, но не потому, что счел Помпея недостойным породниться с ним, а потому, что нашел взгляды Помпея чересчур отличными от своих собственных убеждений.
Помпей, назначенный единоличным консулом, на наших глазах восстановил в городе порядок и приговорил Милона к изгнанию, не смущаясь тем, что Милон был его человеком, и не оценив той услуги, которую Милон оказал ему, убив Клодия.
В итоге спокойствие, изгнанное из Рима, совершило, подобно Цицерону, свое триумфальное возвращение.
Цицерон назвал консулат Помпея божественным.
К чему все это вело Рим?
К царской власти или, по меньшей мере, к диктатуре.
В самом деле, слово царь было до такой степени ненавистно римлянам, что было бы величайшим безумием произносить его.
Замаскированная под именем диктатуры, она была куда менее страшна.
Разумеется, еще была свежа в памяти диктатура Суллы.
Но диктатура Суллы была диктатурой аристократической, и вся знать, вся патрицианская верхушка Рима в особенности, полагали, что такая диктатура лучше, чем трибунаты, подобные трибунатам Гракхов и Клодия.
Кончилось это тем, что Помпей счел себя достаточно сильным, чтобы предпринять попытку.
В Риме глухо заговорили о том, что Помпей-консул еще не сумел совершить все то благо, к какому он стремился, а главное, помешать всему тому злу, какого он опасался.
Затем, после того как это сожаление высказывалось, люди, которые высказывали его, печально покачивали головой и, словно вынужденные идти на эту крайность, говорили:
— Грустно признавать это, но Риму нужен диктатор.
Так что в городе только и можно было услышать, что произносимые вполголоса слова:
— Нужен диктатор! Диктатор совершенно необходим.
Затем эти люди добавляли:
— И, откровенно говоря, ведь только Помпей может быть диктатором, разве не так?
Катон, как и все остальные, тоже слышал эти разговоры и возвращался домой вне себя от ярости.
Наконец, нашелся человек, взявший на себя обязанность облечь в слова это мнимое желание народа, эту мнимую потребность Рима.
Этим человеком был трибун Луцилий.
Он открыто предложил выбрать Помпея диктатором.
Но Катон был на страже.
Катон поднялся после него на трибуну и высказался о нем так жестоко, что Луцилий едва не лишился своей должности.
Видя, что попытка провалилась, многие друзья Помпея выступили от его имени и заявили, что Помпей никогда не согласится на диктатуру, будь даже она ему предложена.
— Но вы говорите это от имени Помпея, — поинтересовался Катон, — или только от вашего собственного имени?
— Мы говорим это от имени Помпея, — ответили посредники.
— Что ж, — промолвил Катон, — у Помпея есть очень простой способ выказать свою добрую волю; у него в руках вся власть: пусть он вернет Рим в лоно законности, поспособствовав назначению двух консулов.
О способе, предложенном Катоном, сообщили Помпею.
На другой день Помпей спустился на Форум и, обратившись к народу, сказал:
— Граждане! Я получал все почетные должности намного раньше, чем мог на это надеяться, и отказывался от них намного раньше, чем этого могли ожидать от меня другие. Чего желает Катон? Я сделаю все сообразно его желанию.
Катон потребовал, чтобы под авторитетом Помпея были избраны два консула, причем, по возможности, без всяких смут.
Помпей назначил проведение комиций через месяц, заявил, что любой гражданин вправе выставить на них свою кандидатуру, если только он удовлетворяет условиям, необходимым для избрания на должность консула, и заверил, что выборы пройдут спокойно.
Свои кандидатуры выставили многие.
Избраны были Домиций и Мессала.
Это был тот самый Домиций, против которого Помпей в свое время предпринял столько незаконных действий и которого он держал в осаде в его собственном доме, пока сам не был назначен консулом вместе с Крассом.
Затем Помпей сложил с себя полномочия; он вернулся — или сделал вид, что вернулся, — к частной жизни.
Откуда взялась эта легкость, с которой он сделался всего лишь частным лицом?
Прошло около двух лет с тех пор, как умерла Юлия, и Помпей снова был влюблен!
И в кого же был влюблен Помпей?
Сейчас мы вам это скажем.
В очаровательную женщину, чрезвычайно заметную в Риме: в дочь Метелла Сципиона, вдову Публия Красса.
Ее звали Корнелия.
Она и в самом деле была незаурядной личностью, весьма сведущей в литературе и превосходной музыкантшей.
Она прекрасно играла на лире, что не мешало ей штудировать геометрию, а в часы досуга читать философов.
Она была то, что в наше время мы, французы, называем «ученая женщина» и что англичане называют «синий чулок».
Эта женитьба озадачила всех серьезных людей в Риме.
