Дарнов убеждал, что нельзя так с людьми поступать, со своими коллегами, переставать ходить на работу ни с того ни с сего и даже с некоторыми не здороваться, в отделе кадров женщины метаются, не знают, что делать: выговор, увольнение или… Почему не прийти и не забрать «трудовую», почему не попрощаться со всеми? Ревницкий смотрел на Дарнова и не знал, что ответить, так теряешь дар речи во сне, когда призрак давно умершего явился и все допытывается о чем-то, чего и в помине уже нет. Какая еще «трудовая»? Зачем она ему? Ревницкий все хотел повернуть своего давнего товарища, как будто заставить обернуться волчком, чтобы тот глянул на улицу, которую они пересекают, и на прохожих, ведь ничего того, о чем говорит Алексей Дарнов, нет давным-давно. Нет никаких обязательств, нет никаких формальностей, бумажек никаких, кроме зеленых продолговатых полосок с портретами американских президентов двухсотлетней давности. Рубли после валюты кажутся игрушечными, ненастоящими, уже рука не удовлетворится ими, почувствует подмену, воспримет за просроченный билет в иллюзию, в сновидение. И жили они до недавнего в выдуманной стране, столпами коммунизма во сне увиденную, а затем расчерченную на народах, как на ватмане. Зелень долларовая – это истинный цвет реальности, ее изнанка, все вокруг в лианах, под ногами змеи, вверху солнце в зените, прошивает световыми иглами пальмы, и если без клыков ты, то в джунглях долго не протянешь. Дарнов только на намек, что близка гибель всех прежних людей, отреагировал. Остановился прямо посередине отполированной и скользкой замерзшей лужи и спросил, а не клыкастые ли быстрее друг друга пожрут? Обычные, не прежние, а обычные люди переживут это смутное время, а возомнившие себя хищниками будут уничтожены более сильными. Для Ревницкого смерть за последнее время стала не угрозой, а приемом, которым противники пытались сбить с толку, услышав о ней, он разбивал физиономию. Он отвык от дискуссий, от историософских размышлений, абстрактных выдумок. Рука в кармане держала пачку денег, свернутую в трубочку и перетянутую резинкой, но достать перед Дарновым эту дудку, под которую для него плясало множество женщин и мужчин, он не посмел. Ревницкий все тупился вниз, переживая, чтобы Дарнов не поскользнулся, продолжая стоять на льду, и осматривал сверху донизу друга. Похвастаться перед человеком, который среди зимы до сих пор щеголяет в стареньких туфлях на тонкой подошве, ходит в подлатанных штанах и износившейся осенней куртке, не имея возможности одеться по сезону, значило спровоцировать на еще более жесткие слова, а без этого аргумента – ну что можно доказать такому упрямому идеалисту? На деньги он зарычит, словно сторожевой пес Цербер у садов Аркадии, такую плату не берущий, а по-другому ведь и не убедишь. И тогда Ревницкий, выждав минуту, смолчав, сменил тему. Предприятие – а что там, как там, с разработками есть подвижки?
Дарнов заговорил, как вербовщик, обещая золотые горы, но избегал говорить о сегодняшнем положении дел. Испытания когда, оборвал его Ревницкий, сейчас с поставками что? Добивать Ревницкий не стал и снова сменил тему:
– Знаешь, Леша, а я ведь в «совке» только и жил надеждой, что когда-нибудь увижу, как оно все к такой-то матери бабахнет! Как я хотел увидеть, хотя бы на полигоне на испытаниях, но больше всего в иллюминатор удирающего снова к себе за океан бомбардировщика – растущий, а затем распускающийся ядерный тюльпан! А чего ты удивляешься? Мы все время ждали войны, ну вот она и наступила, не дождавшись схватки с заокеанскими «партнерами», мы здесь сцепились друг с другом!
И взгляд, с каким Ревницкий посмотрел на друга, прошептав признание, сбил того с ног. Стоявший смирно Дарнов на льду не ощущал опасности под подошвами, но едва-едва двинув ногой, лишился почвы под ногами. Шляпа завертелась вертолетом в воздухе и тихо спланировала в сугроб, в котором Дарнов затылком пробил ямку, так, что вся куча снега за ним стала напоминать нимб, морозный, снежный. В подставленную руку в новой кожаной перчатке Дарнов вложил свою истончившуюся вязаную рукавицу, и Ревницкий поставил его на ноги.
– Пойдешь ко мне? Вместе будем мутить, бабки грести!
– Нет.
И после этого его отказа, решительного и быстрого, без раздумья, в ту же секунду Дарнов развернулся и ушел, бежал от возможного вопроса, который сам так часто задавал: «Почему?» Казалось, снежок с ворчанием попадал под его заношенные ботинки и с хрустом принимал необычную форму полустертой множество раз отремонтированной подошвы.
Тогда Ревницкий и видел Дарнова в последний раз, и в последний раз перед смертью друга попытался с ним искренне поговорить.
Когда в очередной раз долго вслушиваясь в гудки, он как всегда дождался их прекращения, то вначале подумал, что снова то же самое, опять не отвечают или никого нет, но потом из верхнего динамика стал выкарабкиваться осторожный шорох, и Ревницкий сообразил, что трубку на том конце сняли.
– Алло! Алло-алло! Это я, слышно меня?
