Постепенно у Елены Ревницкой проявилась странная привычка греметь посудой; как-то накрывая на стол, она вдруг загремела ею так, что из кухни ее стало слышно по всей квартире. Если напрямую спрашивать уже было нельзя, то ему стали намекать, напоминать, посылать сигналы. Отчаянно и громко звенящая своей пустотой, не наполненностью посуда – апогей, вершина этого бытового символизма. Он должен был или оглохнуть или, завыв от прослушивания этих нищенских симфоний безденежья, уже даже не ответить на проклятый вопрос, а сделать так, чтобы ему его более не задавали, то есть пойти и найти деньги, а как – не имело значения. Или пойти и выбить свою зарплату, или раскурочить, вынести чего-нибудь ценное, дорогостоящее с предприятия, как множество других «несунов», и продать на блошином рынке, или ограбить вечером прохожего, или сменить наконец-то работу, но прекратить спокойно смотреть, как давятся каждый вечер дешевыми, промерзлыми овощами с рынка его жена и дочь. Вот-вот она бы уже и сама без его разрешения и без предупреждения согласилась бы на авантюрную подработку, рискнула бы всем, поэтому он и стал ей врать, что он, мол, устроился, вскоре будет получка, будет-будет, не за горами, обещали, и в подтверждение, что где-то подрабатывает, почти перестал бывать дома.
Под вечер на аллее у соседней улицы черные стволы деревьев растворяются в сумерках и кажется, что над тротуаром зависли шары из трепещущих кленовых листьев, одна из скамеек в тени густой кроны и стала его обычной остановкой между работой и домом. В просвете между зданиями были хорошо видны окна кухни и гостиной. Выдавая себя только красным огоньком папиросы у лица, он дожидался здесь, пока не погаснет сначала квадрат кухонного окна, а потом и телевизор перестанет сиреневыми бликами освещать застекленный балкон. Пробирался, как вор с надвинутым воротником и надвинутой на глаза кепкой, напрямик, перепрыгивая заборы, в подъезде на носочках перескакивал ступеньки, но все шло насмарку, когда ключ оказывался в замочной скважине. Вот если бы купить новый, не скрипучий, а этот смазывай, не смазывай, – все равно, что меч проворачиваешь в сердце латного рыцаря, пробив доспехи. Но на новый замок, как и на многое другое, не было денег. Однажды, правда, он наткнулся на кем-то оброненное портмоне и принес ей все оттуда, выдав за получку, но больше такого счастливого случая не было.
Ночные трели соловья, рассыпанное ожерелье на черной ткани над головой, сверчки в травяной волне за спиной. Рубашка с коротким рукавом переставала согревать только далеко за полночь. Шли дни, в шевелюре клена становилось больше седых волос, затем и вовсе исполинский парик над ним начал редеть и лысеть, а под ногами захрустели горчичники, пожухлые желтые листья. И тогда вся эта пантеистическая картина, в которую он был завернут, но не защищен ею от холода, с ее звездами, деревьями и прочим стала доводить его до исступления, в стуке бьющихся друг о друга зубах морзянкой он посылал проклятья, охрипшим, простуженным горлом злобные молитвы всему мирозданию.
Он устал быть невидимкой под поредевшей сенью клена, он жаждал согреться, разогнать кровь по жилам и принялся выбирать жертву. Решился бы он или упустил бы малодушно, когда бы ему выдался шанс и мимо него однажды все-таки прошел бы подходящий субчик, какой-нибудь богатенький буратино? Неизвестно. Свершилось все несколько иначе.
Ночь. Он как всегда на своем посту. Первыми нерешительными горстями с тучи сыпало на грязь, припорашивало расквашенную хлюпающую землю снежком. Он разглядел их в темени даже прежде, чем расслышал. Не шли, а тащились. Двое. Он и она. Это была совершенно не та дама, за которую следовало бы заступаться, еще неизвестно, кто кого сильнее жаждал повалить наземь и тут же совокупиться. «Мне домой надо!» – «Не надо! Не уходи…» – «Нет, надо! Меня ждут…» Михаил наблюдал за сценой этих пьяненьких ромео и джульетты и выдал себя коротким смешком.
– Эй, фс-фс, – вместо свиста с губ разлетелся фонтан слюней. – Эй, мужик, ты, где там, отзовись?
– Чего тебе? – откликнулся Михаил?
– Вот ты где? Сюда иди, мужик. Я сказал, иди сюда, мужик!
Михаил покорно встал и медленно направился, этим, как ему казалось, демонстрируя свои смелость и норов.
– Ну чего ты там ковыляешь, ползешь… Ты инвалид, что ли?
Михаил оглядел наглеца. Тот крепко держал за руку свою спутницу, та отвернулась и стояла спиной к Михаилу, поэтому лица он ее не мог рассмотреть, она, натянув их соединенные руки, хоть и не особо вырываясь, но все же показывала свое намерение уйти. Хитрое женское алиби на всякий случай.
– Мужик, наконец-то ты доковылял! Мужик, значит так: нужно бухло для подогрева дамы до полной кондиции, упирается, видишь ли, – «дама» хохотнула и манерно вздохнула: – Да-да знаю, шмурдяк ты не будешь пить! Одна нога там, другая здесь. Сгоняешь, мужик? С меня на копытные.
