Тихо, даже прежнего шуршания не доносилось, но он ощущал, что кто-то там далеко затаился и ждет, вслушивается, прикрыв осмотрительно трубку рукой, чтобы даже легкое сопение больше не просачивалось в дырочки у подбородка.
Ревницкий перестал кричать и тоже стал вслушиваться, надеясь, что неизвестный себя выдаст. Прошла отведенная на разговор минута и неприятно замяукали короткие гудки. Возможно, только возможно, он в этом не уверен стопроцентно, что в момент, когда он пытался докричаться, то на том конце кто-то тихо шепнул: «Тихо». Кому это было адресовано? Ревницкому или у аппарата было двое и один другого одернул, утихомирил, чтобы не выдать себя. Это было не точно, это самое «тихо». Скорее всего, он надумал себе все, но в то же время как же похожа такая скрытная игра на то, что последовало в его семье с какого-то момента. Против него не вели войну открыто, шумно, когда главную претензию к себе он устранил и отныне деньги всегда были в доме. Но он этим не угодил, не заслужил прощение, ему объявили – вернее, даже без объявления, как требовали законы подобного метода борьбы, – новую войну, партизанскую, с помощью молчанки.
Противиться переменам было невозможно. Все менялось, обязано было меняться, менялись и люди, некоторые даже менялись стремительно, буквально на глазах. За день, за вечер, за час можно было даже стать свидетелем, как какое-то мелкое событие действовало на человека, переворачивало внутри у него все вверх тормашками, не оставляло ничего былого от состоявшихся его принципов. Но в то же время первой реакцией многих становились отчаянные усилия, чтобы жить по инерции, не замечать метаморфоз и пребывать в пузыре прежнего времени.
Так и с Михаилом Ревницким переменам пришлось повозиться, ему все же потребовался толчок. Он все так же приходил после работы, переодевался и покорно ждал у телевизора, когда жена состряпает абы чего и позовет ужинать, что Бог послал. Часто задерживался ужин из-за того, что Елена не в силах была сообразить, не могла ума приложить, что же из странного набора остатков можно приготовить. Оставалось пол пачки соды, яйцо, пол луковицы, или, например, соленый огурец и яблоко. В кошельке ни копейки. Кашу из топора сварить, что ли? Она вздыхала на кухне, ходила подбоченившись из угла в угол, и украдкой выходила, чтобы притащить из погребка последнюю банку консервации, шла у кого-то занять из соседей. Она долго терпела, выкручивалась, прежде чем как-то завела с ним сначала издалека очень необычный разговор о том, что нужно что-то делать, они впроголодь живут, а вот ей недавно предложили возможность подработать, в принципе ничего и сложного, нужно занять и отправиться заграницу в соседнюю страну… Михаил тут же осадил жену: «Какая еще заграница? Ты себя-то слышишь, ты здесь можешь заплутать, а сколько мы уже лет на одном месте живем. Сиди дома! Сам как-нибудь разберусь!» Может быть, она и вправду пыталась искренне так выбраться из нищеты, безденежья, а не подстегнуть его, расшевелить, делать что-то, подтолкнуть к действиям, но вышло, что только уязвила его мужское самолюбие, а он в ответ нахамил и унизил ее. Ей ничего не оставалось, как больше не заикаться о подработке, а только лишь справляться, как его успехи, может ли он, в конце концов, пойти и купить в гастрономе самое необходимое, чтобы по сусекам перестать скрести? И вот когда Елена, ежедневно повторяя один и тот же насущный вопрос, повторила его в тысячный, наверное, раз, то Михаил огрызнулся, не менее злобно, чем она спросила (был бы он таким смелым в бухгалтерии предприятия). После этого на пороге его уже никто не встречал ни с радостной улыбкой, подставляя губы и щеку для поцелуя, ни сверля его испытующим требовательным взглядом, пришел и пришел, в лучшем случае окликнут, он ли это, и молчок, и не выглянет. Потом он, как всегда, переодевался в домашнее, в растянутые штопаные-перештопанные «треники», которые уже стыдновато было носить даже дома, и усаживался у телевизора, ожидая, когда же позовут. А у нее там слезы, как он теперь знает, катились по щекам, от того, что уже даже не было странного набора продуктов, из чего можно было химичить, изобретать экстравагантное блюдо («такое только у нас на столе и в лучших домах Калифорнии!»), полки холодильника и кладовки были пустыми давным-давно. Но она кормила, чем-нибудь, , не на пустой же желудок укладываться спать, секрет рецепта оставляя в строжайшей тайне, иначе вдруг откажется есть.
