Цирк семьи Пайло полностью

– Да просто жуть. Фишбой говорит: не попадайся им на глаза, делай, что велят, и молчи в тряпочку, если окажешься рядом. Как и с обычным начальством. С этим Фишбоем круто работать. Слушай, а что это ты вчера вел себя как мудила?

Джейми скривился.

– Точно-точно, – продолжал Стив, как всегда без лишней деликатности. – Ты прямо хохотал над Йети. Он хотел тебя убить. После представления нам с Фишбоем пришлось его успокаивать. Теперь тебе, наверное, ничего уже не угрожает, но не смейся над ним, когда он ест стекло. Он этого не любит.

– Это не я, – ответил Джейми, ломая голову, как бы все объяснить. – Ты знаешь про грим? Когда я им намазываюсь, он что-то со мной делает. Я не могу это контролировать.

– Да хватит тебе гнать, это был ты, я же тебя видел! – взорвался Стив, злобно швырнув на пол тряпку. – Тот самый высокий, худой и рыжий дрочер. Поверить не могу, что ты над ним смеялся. Сам-то не пробовал стекло жрать? Какая же ты все-таки гнида, чтоб я сдох.

Джейми печально улыбнулся и встал, собравшись уходить.

– Удачи тебе на свидании, – произнес он.

– Что? Ах да, Лоретта. Она нормальная – коротковата только немного. Эй, возьми меня с собой, когда в следующий раз будете репетировать, ладно? Хочу посмотреть.

Джейми только кивнул, чтобы не продолжать диалог, и вышел.

У себя в шатре клоуны наслаждались утренним бездельем после вечера представления. Похоже, одного только Гоши не одолевала сонливость: из его комнаты то и дело раздавалось громкое воркование, проникающее в уши всех проходящих мимо. Гонко и Рафшод с мрачными лицами сидели за карточным столом. По сравнению с запасами Гонко – потеря девяти кисетов казалась сущим пустяком, но в целом сложившаяся ситуация по-прежнему приводила его в ярость. Никто не смеет вредить клоунам. Они с Рафшодом обсуждали тактику, которая помогла бы смягчить горечь после провалившегося представления.

– Мы начнем с того, – говорил Гонко, – что станем вести себя так, словно мы побеждены. Относимся к акробатам так, как будто они выиграли, наваляли нам по полной. Будем так любезны, что их блевать потянет, при каждой встречи с нами. Если мы начнем горячиться или задираться, они поймут, что у нас против них ничего нет. А если мы разыграем побежденных, они догадаются, что мы что-то затеваем. Так что каждый день мы будем желать им удачной репетиции. И каждый раз удачного выступления. Дойдет до того, что они будут бояться репетировать, думая, что кто-нибудь подрезал тросы на их оборудовании. Им даже не захочется по одиночке выходить из шатра.

Рафшод угрюмо кивал, а потом попросил Гонко врезать ему, ну, хоть разочек.

– Только когда ты это заслужишь, дружочек.

В шатер вошел Джейми.

– Доброе утро, Джей-Джей, – поздоровался Гонко.

– Доброе, – отозвался Джейми.

Гонко уставился на него, не обращая внимания на робкий тон. Джей-Джей не придурялся, он был напуган. Или ему есть, что скрывать, или же он просто слабак и трус. Второе исправлялось дружеским участием и долей фамильярности.

– Что случилось, Джей-Джей? Что-нибудь из серии мамочка-мне-страшно?

Джейми вздрогнул и покачал головой.

– Ничего особенного… просто, похоже, по дому заскучал.

– А-а, ну, об этом не переживай, – ответил Гонко. Диагноз: слабак и трус. – Теперь ты дома. А что скучать-то? Только не говори, что скучаешь по той выгребной яме, что на той стороне?

– Да, Гонко, – тихо ответил Джейми. – Может, и так.

– Вот тут не волнуйся, милый ты мой. У нас прямо тут своя выгребная яма. Полезай, водичка просто класс. К тому же, мы скоро вернемся на ту сторону, благодаря вчерашнему вечеру. И еще спасибо коротышке Джорджи, – Гонко сплюнул. – Ненавижу, блин, эти работы снаружи. Если хочешь, можем прошвырнуться по местам твоей славы. Что скажешь? У тебя там подружка? Хочешь навестить родителей? Можем устроить. С ними я буду сама любезность. Никого не убью. А если и убью, то очень быстро и без боли. Что скажешь, юный Джей-Джей? Боже! Что с ним такое? Сбежал, как будто я у него леденец украл! Что я такого сказал?

Шелис была у себя в фургоне вместе с любовником, мускулистым цыганом, лежавшим рядом, его тело блестело от капелек пота. Она давным-давно заманила его в цирк, организовав ему побег из тюрьмы, а потом опутала его своим сетями не как раба, но и не как равного себе или друга. Она не питала к нему почти никаких чувств и не нуждалась в его помощи. Ее интересовало лишь его тело, и он не грузил ее своими эмоциями, которые почти исчезли у нее за долгие годы, притупленные знанием о стольких страданиях и смертях, многие из которых она совершила сама по приказам братьев Пайло. Она лежала с полузакрытыми глазами, витая где-то вдалеке, теребя нижнюю губу большим и указательным пальцами. Она всегда так делала, когда беспокоили тревожные мысли о ее делах в цирке.

Они с любовником редко разговаривали, давным-давно сказав то немногое, что было нужно. Он не мог предложить ей оригинальных мыслей или свежих идей, и они бы только повторяли одно и то же. Однако сегодня он все-таки заметил ей:

– Ты чем-то расстроена.

Она вздрогнула, словно забыла о его присутствии.