Вскоре пронзительно-синее небо усыпали облачка, круглые белые и пушистые, словно комочки ваты, и лишь одно из них выглядело чуть серым, как бы дымчатым, но дождь, которым оно пролилось, был сильный и по-осеннему холодный, потому Джеймс, по настоянию Солнца, вернулся в трейлер и там, ощутив сонливость, задремал и спал до самой темноты.
Наверное, он проспал бы еще дольше, но его разбудила… рука. Рука ползала туда-сюда и блестела в свете потолочной лампы, будто полированная, у нее были пять пальцев (которыми она довольно громко барабанила по деревянному полу), локоть и вообще все, что полагается иметь приличной руке — за исключением присоединенного к ней тела, а еще на запястье руки красовался большой алый бант вроде тех, какими украшают подарочные коробки. Вероятно, бант руке не нравился, потому что время от времени она останавливалась и пыталась так и эдак дотянуться до украшения пальцами, однако безуспешно — не то из-за того, что являлась левой, не то ей просто не хватало гибкости, что было, как обнаружил Джеймс, попробовав достать пальцами до собственного запястья, вполне закономерно. Какое-то время он наблюдал за рукой, ничего не предпринимая, затем рассудил, что, раз она металлическая, то наверняка из роботов, принадлежащих Тони, возможно, даже сбежала, а раз так, то надо ее вернуть.
Аккуратно переступив руку, Джеймс спустился по трапу и застыл, озираясь: вокруг царила тьма. Он словно окунулся в пузырек с чернилами: не было лун-светильников, не было звезд, один густой кромешный мрак, словно Тень зачем-то призвал темноту и окутал всю стоянку сплошным непроницаемым покрывалом. Это показалось Джеймсу подозрительным, как и то, что его до сих пор не разбудили к ужину, и он, в нерешительности оглянувшись на светлый квадрат дверей позади, тихо позвал:
— Тони, тут, кажется, что-то твое.
— Не-а, Флаттершай, — отозвался ниоткуда голос Тони. — Вообще-то, это твое. С Днем рождения!
И мрак обрушился вниз тяжелым занавесом.
Уже и правда стемнело, но опушка сияла и переливалась: в траве, помимо привычных оранжевых сфер, лежали маленькие шарики всех цветов радуги, и в каждом трепетал огонек; кусты и стволы деревьев опутывали горящие гирлянды, на ветках раскачивались на легком ветру длинные ленты металлизированного серпантина. Труппа в полном составе выстроилась перед изумленным Джеймсом, и на всех были праздничные колпаки, и все (почти) широко улыбались, и Джеймс, ошарашенный, практически испуганный всем этим великолепием (и немного — сочетанием мрачного, покрытого шрамами лица Тени и розового в сердечко колпака), отступил назад, нелепо подпрыгнув на месте, потому что рука, незаметно выбравшаяся из трейлера, схватила его за щетку на задней ноге.
— Ее зовут Вещь, — пояснил Тони, глядя на руку с умилением, как на шаловливого, но любимого ребенка. — Но ты можешь выбрать другое имя, когда мы ее к тебе приклепаем.
Джеймс стоял ошеломленный, неподвижно, только задняя нога его подергивалась, когда Вещь слишком сильно сдавливала ее металлическими пальцами, и взгляд его метался от лица к лицу, перескакивал на украшения и… подарки?.. и снова возвращался к радостным лицам. День рождения, праздник… Джеймс понятия не имел, когда родился, хотя ведь должен он был когда-то родиться. Наверное.
— У меня сегодня День рождения? — прошептал он, глядя на Солнце.
— Мы подумали, что сегодня неплохой день, — откликнулся тот. — Как раз подходящий. Мы ведь еще ни разу не праздновали твой День рождения. Почему бы не сегодня?
— Да, — медленно согласился Джеймс, часто моргая и чувствуя, что вот-вот разрыдается. — Почему бы не сегодня.
Как ни странно, спасла его Вещь, которая выбрала именно этот момент, чтобы отпустить, наконец, его многострадальную ногу, и с завидной скоростью и целеустремленностью ускакать в лес, в результате чего следующие четверть часа прошли шумно и весело. А Джеймс, оставшийся на опушке, получил возможность быстренько всплакнуть, успокоиться и немного переварить новость, что у него будет праздник, подарки и даже, кажется, новая рука, пусть и несколько своенравная.
— Не дрожи, Флаттершай, — успокоил его запыхавшийся Тони, появившийся из-за деревьев с пойманной беглянкой в обнимку. — Когда мы ее приделаем, она будет куда менее самостоятельная.
И хотя Джеймс не помнил своих предыдущих Дней рождения, этот был, несомненно, самый лучший из всех. Большой стол, накрытый к ужину, огромный торт — плод совместной работы Наташи, Ванды и Сэма — пылающий шоколадными свечами (Джеймсу, все еще слегка оглушенному, не пришло в голову их пересчитать — как и загадать желание — а потом их быстро съели), подарки — большой сверток и маленькая коробка — сложенные поодаль, потому что Джеймс решил посмотреть их позже, что было, возможно, не слишком вежливо, но он опасался снова удариться в слезы. Солнце и Сэм сидели по бокам, следя, чтобы он не только любовался, и разговоры текли веселые, легкие, настолько ни о чем, что Джеймс забывал их, стоило прозвучать последнему слову. Это был замечательный вечер.