И он пробовал снова и снова, пока Джеймс, прикрыв глаза и лениво шевеля ногами и руками, покачивался на поверхности, гладкой, будто обсидиановое зеркало. А в последний раз Солнце, спросив позволения глазами, погрузился неглубоко и там, внизу, обхватил Джеймса за пояс, распластался по его спине, прижавшись всем телом, и вода вокруг будто бы разом вскипела, став почти невыносимо горячей. Стряхнув дрему, Джеймс сделал долгий дрожащий вдох и поплыл в сторону берега.
— Тебе огорчает, что ты отнял жизнь? — спросил Солнце.
Сейчас он, растянувшийся у Джеймса на нижнем боку, был гораздо тяжелее, чем в воде, но не слишком, и кроме того, его горячее тело грело лучше всякого одеяла, так что Джеймс был совсем не против.
— Нет, — признался он, подумав. — Меня огорчает, что это чувствовалось… привычно. Будто я делал это раньше. Ломал шеи, умел разбираться в оружии… Вдруг я был преступником?
— Или военным, — возразил Солнце; его рука поглаживала Джеймса внизу верхней спины, то спускаясь туда, где кожа становилась грубее, превращаясь в шкуру, то вновь поднимаясь — по неясным для Джеймса причинам это место его практически гипнотизировало. — Я тоже умею ломать шеи и разбираюсь в оружии. И Сэм. И Брок с Наташей.
Джеймс с трудом мог представить себя на военной должности, как, впрочем, и Наташу, но упоминание о ней перевело мысли в другое русло.
— Наташе часто надо… питаться? — спросил он, надеясь, что голос его звучит не слишком отчаянно.
— Вовсе нет.
— А львам?
— Зависит от того, сколько они выступают. В общем и целом, чаще, чем Наташе, но им, в отличие от нее, годится и другое мясо: говядина в основном, еще курятина, крольчатина… Другое дело, что каждому необходимо фунтов по четырнадцать-пятнадцать, а мы не можем просто вытащить из сундука корову, — он помолчал. — Я оправдываюсь, да? Обычно у нас хватает денег на мясо, мы покупаем, когда получается, но…
«Получается не всегда, а тут само в руки идет», мысленно продолжил Джеймс, невольно представил застрявшую в сундуке рогатую, жалобно мычащую голову и вздрогнул не то от истерического смеха, не то от острой жалости.
— Из сундука вообще нельзя вытащить ничего живого, — добавил Солнце. — А съедобное можно, протеин же мы с тобой искали, помнишь? Но обычно сперва надо его туда положить.
Корова в воображении Джеймса исчезла, сменившись почему-то Тони, который дюжинами скупал на заправках упаковки шоколадного драже и ссыпал в сундук. Вряд ли это было так, скорее уж, и из этого правила существовали исключения…
Джеймс пробормотал что-то в знак понимания и, помедлив, попросил:
— Можно я в следующий раз поеду с вами?
В глубине души он надеялся, что следующего раза не будет, что они скоро найдут радугу — что бы это ни значило — и все как-то… изменится, а понадеявшись, впервые позволил себе задуматься, что именно изменится, что станет с цирком и с ним самим, и мысли эти отворили перед ним бездну, почти такую же, что открывалась при мыслях о собственном прошлом. Бездна глянула на него в ответ, и очередной вдох смерзся прямо в легких, и мышцы напряглись, зажимаясь, сильно, словно в судороге, и перед глазами полыхнуло красным.
Солнце, прильнувший так тесно, что ближе было бы только под кожу, конечно, не мог не чувствовать происходящего, но молчал, лишь ласкающая ладонь чуть замедлила темп, а ровный жар вдруг вспыхнул, пробирая до костей и глубже, и лед растаял без следа, и Джеймс, коротко дернувшись, обмяк, слепо глядя в темноту и тяжело дыша.
— Разумеется, — откликнулся Солнце спустя несколько минут, словно разговор ничто не прерывало. — Сегодня ты остался только потому, что захотел сам.
— А для чего остается Тони?
Джеймс мог понять Наташу (и посочувствовать, потому что там, в лесу, рядом с деревом, превратившимся в обеденный стол, в ней не было ни жадности, ни предвкушения — только смирение), также он в какой-то мере понимал Тень, такого же хищника, как и его львы. Но какую пользу от происходящего имеет Тони, Джеймс никак не мог взять в толк. Неужели ему просто нравилось?
— Я не знаю, — сказал Солнце. — Но для Тони, по крайней мере, это безопасно. А для тебя — нет.
Больше он ничего не говорил, а Джеймс не спрашивал.
Вскоре дыхание Солнца сделалось совсем медленным и глубоким, и Джеймс, слыша и чувствуя его всем существом, тоже хотел бы уснуть, но бездна, так внезапно раскинувшаяся внутри, не ушла, продолжая тревожить своим присутствием. Задремывая, Джеймс видел себя подползающим к черному краю и заглядывающим через него, и тут же просыпался — это был не кошмар в полном смысле этого слова, но спокойно забыться сном он мешал столь же успешно, как склизкие объятия алых щупальцев.