Вопреки слишком завышенным оценкам миссис М. Д. Джордж, Э. А. Ригли принимает цифру 575 тыс. для 1700 года, 675 тыс. для 1750 года и 900 тыс. для 1800 года. Перепись 1801 года дает только 745 тыс., но для территории, не покрывающей агломерацию целиком. Париж, с его 550 тыс. жителей, отныне остается далеко на втором месте. Первая особенность — необычно высокая доля, принадлежащая Лондону в общей численности населения Англии. Париж с 1650 по 1800 год никогда не насчитывал более 2,5 % населения от королевства. Конечно, Амстердам мог охватывать 8–9 % населения Соединенных Провинций; Лондон, уже в 1650 году составлявший 7 % Англии, добирается до 11 % в 1750 году, и даже в 1800-м его доля еще составляет 9,5—10 %. Этот необычайный вес Лондона отнюдь не благоприятно сказывался на общем приросте населения Англии. Лондон, особенно во время jin drinking mania 1725—1730-х годов, был огромным домом престарелых, и тем не менее с 1650 по 1750 год население Лондона увеличилось на 275 тыс. человек. Поскольку превышение смертности над рождаемостью можно оценить минимум в 10 % в год, то для того, чтобы объяснить прирост 2 750 человек в год, следует предположить, что чистое миграционное сальдо на протяжении столетия составляло 8 тыс. человек в год. По сути дела, это миграционное сальдо обеспечивалось молодыми людьми, относительной подвижностью населения до вступления в брак, резко контрастирующей с исключительной тяжестью на подъем, наступающей с появлением семейного очага. Беглый подсчет позволяет установить, что Лондон впитал, поглотил и растратил по крайней мере половину естественного прироста населения Англии с 1650 по 1750 год. Аналогичным образом, на основе сравнения данных рождаемости и смертности в Лондоне и в остальной Англии (см. Е. A. Wrigley, Past and present, 1967, № 37, p. 49) можно заключить, что в Лондоне проживала одна шестая часть взрослого населения Соединенного Королевства Англии и Уэльса. Поразительный плавильный котел, где можно было встретить выходцев из всех графств, но также и молодых шотландцев, валлийцев, ирландцев, а кроме того — голландцев, французов (в основном гугенотов) и немцев. Главное, в чем можно быть уверенным, — этот плавильный котел способствовал быстрому разрушению обычаев, предрассудков, образа жизни, мыслей и чувств традиционной сельской Англии. Поскольку часть приезжих были временными жителями, Лондон путем ответных реакций осуществлял преобразование остальной части королевства. Париж, конечно, играл ту же роль во Франции, но в куда более ограниченном масштабе: соотношение составляет примерно четыре или пять к одному. Э. А. Ригли отмечает, что происходящее в городах перемешивание в соответствии с моделью Макса Вебера, превосходно применимой в данном случае, усиливает тягу к «рациональному» поведению в противоположность «традиционному» образу действий.
Кроме того, Лондон создал крупнейшее общество потребителей. Городской образ жизни предполагает значительно большую тягу к потреблению. Сахар, табак, чай, алкоголь стали здесь гораздо раньше, чем в других местах — в сельских районах Англии и на континенте, — продуктами повседневного потребления у простонародья. Таким образом, Д. К. Коулмэн точен, отмечая, что лондонский образ жизни способствовал поиску высокой зарплаты раньше поиска досуга (Econ.Hist. Review, tVIII, 1955–1956). В противоположность мудрому равновесию традиционного общества, Лондон формирует психологию Homo ceconomicus (человека экономического) либеральных экономистов начала XIX века. Добавим к этому, что с точки зрения грамотности и навыков полезного чтения Лондон стоял на куда более высоком уровне, чем остальная часть королевства. Например, в 1838–1839 годах здесь 88 % мужчин и 76 % женщин при заключении брака ставили свою подпись в книгу записей — против 67 % и 51 % в среднем по стране. С учетом миграционного сальдо это означает, что дети, воспитывавшиеся в Лондоне, с конца XVIII века были практически поголовно грамотными. Правда, после 1750 года тот же результат был достигнут во множестве нормандских деревень. Социопрофессиональная стратификация вплоть до конца XVIII века остается отчетливо доиндустриальной.
Богатые кварталы располагаются в центре, окраины беднее (в XIX и особенно в XX веке ситуация поменяется на противоположную). Соответственно, центр города населен теми, кого А. Эверитт недавно предложил называть «псевдоджентри», то есть «тот класс по преимуществу городских праздных семейств, которые по своему образу жизни очень близки к джентри, хотя источником их дохода, как правило, не являются земельные владения» {Past and present, 1966, № 33, p. 71). Присутствие в Лондоне очень значительной части верхушки правящего класса влечет за собой не менее значительную концентрацию доходов, то есть покупательной способности. Не будет нереальным предположение, что в середине XVIII века Лондон аккумулировал от четверти до трети покупательной способности всей Англии. Тем самым лондонский спрос способствовал переменам в английской экономике.
