Сельскохозяйственная революция произошла благодаря продовольственным потребностям лондонского рынка. Кент и Восточная Англия были затронуты ею к 1650 году, Норфолк — несравненно глубже — в XVIII веке. Влияние лондонского рынка обусловило не только рост сельскохозяйственной продукции, но в еще большей степени изменение ее ассортимента. Поскольку, согласно вполне надежному подсчету, сельское население Англии с 1650 по 1750 год оставалось почти неизменным: 3,06 млн. (1650),3,15 млн. (1750), — следует предполагать, что с учетом увеличения населения Лондона, снижения импорта и роста экспорта прирост производительности труда за этот период составил 13 %. Этот прирост, который сам по себе был бы достаточен, чтобы обусловить take off, фактически определяет, от графств к лондонскому рынку, основную ось трансформации большого города. Так же обстоит дело и с добычей каменного угля. С 1650 по 1750 год поставки угля из Тайнсайда и Уирсайда на юг в направлении Лондона выросли вдвое, достигнув к 1750 году 650 тыс. тонн в год. Эффект ускорения может быть вычислен для всех отраслей. Почти во всех сферах удельный вес Лондона равен показателям остальной Англии. Таким образом, переход от надомного труда к factory system (фабричному производству) на западе Англии парадоксальным образом осуществился по большей части в связи с потребностями лондонского рынка и благодаря средствам, образовавшимся за счет накопления прибылей, полученных на рынке Лондона.
Одним словом, неудобство, которое для такой маленькой страны, как Англия, составляло образование чересчур обширного лондонского мегаполиса, стало постоянным фактором неравновесия, а значит, стремления вперед и преобразований, одной из главных причин накопления критической массы преобразований, подготавливавших промышленную революцию. Вслед за другими исследователями, включая Ригли, мы можем приписать росту Лондона (самый быстрый рост среди всех городов на протяжении XVII–XVIII веков, вместе взятых) и лондонской предприимчивости объединение региональных рынков в прообраз единого национального рынка, сельскохозяйственную революцию, появление новых источников сырья, увеличение товарообмена и расширение финансового рынка, прокладку более эффективной сети путей сообщения, не виданные никогда ранее темпы роста национального дохода. Несмотря на выкачивание из провинции людских ресурсов, лондонский дом престарелых помешал формированию в сельских районах Англии мальтузианской блокады. Иначе говоря, Лондон поддерживал Англию в благоприятном состоянии открытой «границы». Наконец, Лондон в ни с чем не сравнимой мере повлиял на перемены в экономическом мышлении, подспудно управляющем предварительными условиями изменения темпов роста. Кроме того, будучи полностью разрушеным в 1666 году, Лондон стал также крупнейшей градостроительной площадкой эпохи, предшествовавшей промышленной революции. За столетие с небольшим, с 1667 по 1800 год, необходимо было построить жилье для более чем миллиона человек. Напомним, что в 1700 году городское население Европы не превышало 7–8 млн. То есть Лондон составлял 10 % городской доиндустриальной Европы. Лондон возник на левом берегу Темзы, у того места при переправе через реку, до которого поднимается прилив. Сити и Вестминстер в трех километрах друг от друга, собор и ратуша. В начале
XVII века город держался в пределах прямоугольника, занимавшего самое большее два километра вдоль реки. Вестминстер на территории аббатства, место пребывания короля и парламента, был своего рода аналогом еще не существовавшего Версаля относительно делового Сити. Их связывал обрамленный домами Стрэнд с его характерным названием («берег»). Пожар 1666 года давал уникальную возможность. Но то, чего Помбал добился в Лиссабоне после 1755 года благодаря планам Мануэля да Майи, Карл II не смог добиться для Рена, архитектора, жестоко обманутого в своем призвании урбаниста. При реконструкции Сити в конце XVII века не удалось освободиться от наследия прошлого. Она была быстрой и функциональной: 13,2 тыс. разрушенных домов, 400 улиц, 87 церквей, включая собор, 6 часовен, множество памятников — даже то, что, казалось бы, устояло, было безвозвратно утрачено. Так обстояло дело с собором Святого Павла, каменная кладка которого была испорчена. Два проекта — Рена и Ивлина — конкурировали между собой. Проект Рена, бывшего в ту пору Deputy Surveyor of his Majesty’s Works (генеральным смотрителем королевских построек), одержал победу, но спешка и сопротивление чиновников не позволили осуществить его в полной мере. Тем не менее не стоит преуменьшать усилий по обновлению. Лондон — новый город, и в этом его счастье, но не порвавший с прошлым, а значит, в этом его сила. Прежний план города был в общих чертах сохранен. Поскольку желанная преемственность была таким образом сохранена и после катастрофы, Лондон не утратил своих корней. В то же время Рен отвел 40 футов вдоль реки под набережную, Флит-Стрит была расширена, доведена до 45 футов — вплоть до собора Святого Павла.
