Женщина удивленно пожала плечами и собралась выйти, как из-за двери кто-то шагнул. Фрида едва удержала крик. Клиника Святого Мунго охранялась, но в такое неспокойное время можно было ожидать чего угодно. Однако страх отступил, едва она узнала человека, представшего перед ней. Страх-то отступил, но сердце заколотилось еще сильнее. Фрида прикрыла за собой дверь и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, произнесла:
— Мне сказали: здесь пациент.
— Это я, — губы Люциуса Малфоя тронула улыбка.
— Мистер Малфой, вы не очень-то похожи на пострадавшего.
— Уверяю вас, доктор, я при смерти.
— И что же вас беспокоит?
Чем дольше продолжалась эта детская игра в недомолвки, тем сильнее колотилось ее сердце.
— У меня болит вот здесь, — внезапно Люциус взял ее руку и приложил к своей груди. Как раз напротив сердца.
Мерлин! Сколько она себя убеждала, сколько бессонных ночей провела… И ведь взрослая женщина. Но хотела бы она посмотреть на того, кто сможет обмануть себя. Говорят, это возможно — все дело в силе воли. Наверное, у нее нет этой самой силы воли. Двенадцать лет убеждать себя в том, что все в прошлом, верить в правоту своих доводов, не обращать внимания на то, как ноет в груди вечерами, не замечать новостей о нем, не думать, не вспоминать, окунуться в проблемы и избавиться, наконец. И все многолетние старания будто смыло штормом в день, когда они встретились в доме брата. И Брэнд — точно знак свыше, не позволивший наделать глупостей. А ведь была у самого края. И потом затишье, и казалось, что все обойдется. Есть привычные дела, привычные хлопоты… Все забудется, как кошмарный сон. А потом…
Как боялась Фрида этих писем и как ждала каждое из них. Словно мостик в детство. И сердце вновь колотится от волнения, а грудь разрывает нестерпимая нежность. И нет прошедших лет. Есть лишь его аккуратный почерк. Безумие? Наверное. Фрида не знала наверняка. Да и не хотела знать. Она малодушно надеялась, что все разрешится само собой. Со временем. Тем более, в его письмах не было никаких намеков, предложений встретиться. Просто переписка старых друзей. В какой-то момент Фрида с удивлением поняла, что ждет чего-то большего. Укорила себя за подобные мысли и в душе порадовалась его благоразумию, потому что очень сомневалась, что сможет все это оборвать. Эти письма стали необходимы как воздух, как вода. Словно дурман-трава они привязали к себе разум.
Возможно, пустить все на самотек было не самым верным решением. Но люди часто предпочитают довериться времени, опасаясь корить себя за действия или бездействие. А так есть другой виновник — время. У него не потребуешь ответа.
А вот сейчас теплая ладонь укрывает ее руку. И как же уютно в этом плену — его рук и его колотящегося сердца.
— И… как давно это вас беспокоит?
— Почти восемнадцать лет.
Глаза в глаза — ничто не разделяет две души. Соврать невозможно, спрятаться невозможно. Да и зачем?
— Боюсь, я не в силах вам… — последние доводы разума стараются уберечь, но его негромкий голос не оставляет шансов.
— Я испробовал все, что мог. Безрезультатно. Помогите мне, доктор. Прошу вас.
Каким-то седьмым чувством она понимает, что сейчас произойдет, но ни один тревожный звоночек не вздрагивает в замершей от счастья душе. И губы, которые она так и не забыла за столько лет, вдруг оказываются чем-то самым нужным сейчас. Даже нужнее воздуха.
Это — словно полет у края глубокого обрыва. Слабые крылья рвет ветер, но его губы придают сил. И уже неважно, что было раньше, что будет потом. Остается лишь это сумасшедшее «сейчас».
И она понимает, что должна оттолкнуть, вырваться, и тогда все закончится. Ей ясно, что малейшая попытка высвободиться будет воспринята как отказ. Он не будет давить. Это ясно. Все просто закончится, и жизнь потечет, как и прежде, с ее маленькими радостями и чуть большими горестями. Вот только… хочет ли она этого?
И словно в ответ на мимолетную мысль, его руки крепко обнимают. Так крепко, что трудно дышать, но воздух и не нужен в этот момент. А ее руки, которые должны были оттолкнуть, путаются в прядях его волос, и хочется, чтобы разум поверил в бесконечность так же, как верит сердце.
Но бесконечности не существует. Это становится понятно, когда поцелуй прерывается в попытках отдышаться. Смех, улыбки. Будто им до сих пор семнадцать.
— Я должна отвесить тебе пощечину за подобные вольности, — возмущение удается плохо, потому что его руки осторожно гладят ее спину, а в серых глазах смесь восторга и ошеломления.
— Это негуманно, доктор!
Она со смехом прислоняется лбом к его плечу.
— Я могу понадобиться кому-то из пациентов, — здравый смысл пытается очнуться.
— Если бы понадобилась, тебя бы давно вызвали. И вообще, у тебя закончился рабочий день.
— Но я еще здесь.
— Кто об этом знает?
— Все. Мы отмечаемся при уходе в каминной.
— А трансгрессировать?
— Здесь, как в Хогвартсе.
— Прямо военный объект.
И словно напророчили. Голос, искаженный усилением звука и оттого совсем неживой, сообщил:
— Фрида Форсби, вас ждут в восьмой палате.
— Ну вот, — в ее голосе звучит сожаление.
— Ты должна идти?
— Да.
