По ступеням бежали. Звуки эхом наталкивались на собственные отражения, отчего казалось, что бегут со всех сторон. С каждой секундой их становилось все больше. Люстра звякала холодным стеклом где-то в беспросветной темноте, под невидимым потолком. Рильке не мог определить направление звука.
На него сыпалась пыль. Он пытался пошевелиться, отползти в тень и затаиться, но не мог сдвинуться и на дюйм. Каждое движение – боль. Отсутствие движения – боль. Все тело стало чужим, непослушным и ужасно тяжелым. Он застонал в голос, зажав зубами рукав рубашки. Мир качался перед глазами. Косые тени падали со шкафов на пол. Под пальцами расходились рассохшиеся половицы старого дома.
Шаги приближались. Половицы скрипели нервно и болезненно. Встревоженный воздух принес запах пыли и мяты. Зашуршала одежда, хрустнули колени. Чья-то ладонь легла на его плечо. Он вздрогнул – и сжался в напряженный комок.
– Рильке, – услышал он над головой. – Рильке, ты слышишь меня?
Голос севший, низкий. Крепкая, хваткая рука. Это Оску. Рильке не сразу узнал его. Он сидел на коленях совсем близко, темные спортивные штаны в яблоках пыли.
– Потерпи, я принесу аптечку.
Перед глазами плыли черные точки. Силуэт воспитателя то появлялся, то пропадал вновь. К горлу подступила дурнота. Грудь сковало болью. Он не мог ни толком вдохнуть, ни выдохнуть.
Оску вернулся с белой металлической коробкой, на крышке которой красной краской криво нарисовали крест. Рильке у его ног в кровь сдирал ногти, скребя пол.
Гулко брякнул металл, скрипнули петли. Потянуло спиртом и травяной настойкой. Воспитатель рылся в аптечке. Рильке попробовал отползти, но тело не слушалось. Боль смешалась с бессилием. Во рту стоял привкус пыли и соли. Оску закатал рукав его рубашки.
– Потерпи немного, сейчас будет полегче.
Рильке приподнял голову. Короткого мгновения хватило на то, чтобы рассмотреть в руках воспитателя одноразовый шприц и стеклянную ампулу.
– Лежи спокойно.
В голове пульсировал упругий ритм. Волосы липли к мокрому лицу. Точечную боль Рильке не заметил. Он понял, что Оску что-то вводит ему в вену, только когда начала неметь рука. Над ним с молчаливым вниманием склонился дом.
Воспитатель гремел аптечкой. Хрипела помехами рация. Боль постепенно вытеснялась анальгетиками. Ей на смену пришла слабость, анемичность. Голоса зажужжали откуда-то сбоку, искаженные, хриплые. Рильке не понимал ни слова. Он сделал несколько судорожных вдохов, втягивая сырой воздух вперемешку с пылью. Звуки отошли на второй план. Темный силуэт воспитателя смешался с густыми тенями за его спиной.
Сквозь полуопущенные ресницы Рильке видел темные антресоли, кусок лестницы и лицо воспитателя. Все смазалось и перемешалось, границы стерлись, ощущения размылись. Его тянули назад и вверх, и у него не было сил, чтобы сопротивляться. Он взлетел куда-то в невесомость, потом полетел спиной вниз. Где-то совсем рядом что-то пульсировало. Звук вскоре растаял, сменился вязкой тишиной.
***
Блюр почти ушел. Теперь Тахти чувствовал боль, все сильнее и сильнее. Все тело ниже груди пропитала боль. Он был весь поломанный и бессильный. Правую руку покрывали пластыри, на запястье бумажным пластырем прикрепили трубку капельницы. Плечо сдавливала манжета, на пальце держалась прищепка пульсоксиметра, на лице закрепили канюлю. Трубки и провода должны были помогать ему дышать, но лежать так было тяжело и неудобно. Он попытался повернуться и не смог, только волна боли прошла через торс. Сейчас он хотел бы снова заснуть, чтобы сбежать от боли, и мозг не давал этого сделать. Хотелось пить. Когда, наконец, к нему зашла дежурная медсестра, он попросил воды и обезболивающего. Его голос звучал так слабо, что ей пришлось наклониться к нему, чтобы услышать.
Она проверила дозировку капельницы, покачала головой.
– Больше нельзя, – сказала она. – Придется потерпеть.
Она дала ему кусочек льда.
– Какой сегодня день? – спросил Тахти.
– Среда.
Среда. Подождите. Какая среда. Это же… Будний день.
– Мне же на работу…
– Это вряд ли, – сказала медсестра. – Рановато еще.
– Нужно позвонить, сказать, что я в больнице, – сказал Тахти. – Если меня еще не уволили.
– Ваш товарищ, Сати Сьёгрен, звонил. Так что там все в курсе, не волнуйтесь. Никто вас не уволит. Выздоравливайте.
Родственники. Сейчас он подумал про Нану и Сигги. Звонил ли им кто-нибудь? Вряд ли. Они же на самом деле не родственники. Только опекуны, и то временные. Он же уже совершеннолетний. Теперь они просто знакомые люди. Стоит ли им звонить? Что скажет Нана? Стоит ли беспокоить ее? Ведь по большому счету с ним все нормально, он не умирает. Наверно, не стоит. Что у нее, что у Сигги хватает своих проблем.
А Соуры? Им звонил кто-нибудь? Их после той перестрелки вроде лишили опекунских прав, но формально они родственники. Вот бы им никто не звонил, думал Тахти, вот бы нет. Еще одной встречи с ними, особенно сейчас, он точно не вынесет.
