Рильке стоял согнутый, охранник выкрутил руки у него за спиной и держал крепко. Сати он не видел, только его незашнурованные кеды с наспех воткнутыми внутрь шнурками. Он спешил, понял Рильке. Он бежал сюда и даже не зашнуровал ботинки. Какого черта.
Охранник отпустил руки, и Рильке выпрямился. Сати смотрел в пол, засунув руки в карманы. Сутулый и внезапно такой знакомый.
– Простите, – сказал Рильке.
– Мы просто нервничаем, – сказал Сати.
Охранник, который держал Рильке, указал на двери.
– Идите остыньте.
Они вышли на улицу. Рильке в одной футболке, Сати – в парке поверх толстовки. Рильке вытащил сигареты. Ветер бил в лицо, трепал волосы, пробирал до костей. Рильке вытянул из пачки сигарету, протянул пачку Сати. Сати взял сигарету, засунул ее за ухо и снял парку. Рильке чиркал зажигалкой, и пламя срывал ветер. Сати протянул ему свою парку.
– Чего? – не понял Рильке.
– Сам знаешь, чего, – сказал Сати, не глядя на него.
Рильке надел его парку. Сати остался в толстовке.
Они курили, стоя бок о бок.
– Мне позвонил Серый, – сказал Рильке. – С телефона Тахти. Попросил приехать.
Сати сделал глубокую затяжку и медленно выпустил дым.
– Ты в курсе, что с Тахти? Что с Серым?
– Я сам толком не понимаю, – сказал Рильке. – Серый говорит, несчастный случай. Тахти сейчас оперируют. Подробностей не знаю. У него, кстати, бинт на голове, у Серого. Он сказал, что ударился, у него вся голова была в крови, когда он звонил. Кто-то вызвал полицию, сейчас они разговаривают с Серым.
Сати курил затяжку за затяжкой, и сигарета в пальцах дрожала.
– Здесь Оску, – сказал Рильке.
Сати посмотрел на него. Между бровей залегла складка.
– Оску?
– Переводит, – сказал Рильке. – Его вызвала полиция. Он же переводчик с языка жестов, ты не знал?
– Знал, – Сати затушил сигарету в уличной пепельнице. – Пойдем внутрь. Что-то как-то…
– Пойдем, – Рильке затушил сигарету и стал снимать парку.
– Оставь, – сказал Сати и пошел вперед.
Охранники смотрели на них пристально и строго. Медсестры за стойкой перестали переговариваться. Человек на лавочке у окна – его раньше в зале не было, – обернулся на звук шагов.
– Простите, – сказал Рильке.
– Извините нас, – сказал Сати.
Один из охранников кивнул. Они прошли через зал к тем лавочкам, где сидел Рильке. На сиденье до сих пор лежал свитер Серого. Они ждали новостей. Рильке скрестил руки на груди и следил глазами за медсестрами за стойкой регистрации. Сати расчесывал левую руку. Браслетов на нем не было, только одна фенечка на левом запястье, и Рильке краем глаза видел старые шрамы.
К ним подошла медсестра, и Сати вскочил на ноги.
– Все в порядке, – сказала она и улыбнулась. – Жизни Тахти ничего не угрожает. Он сейчас в реанимации, отдыхает после операции. Его состояние стабильно, так что нет причин волноваться.
– Можно нам к нему зайти? – спросил Рильке.
– Будет лучше подождать до утра, – сказала медсестра. – Тахти пока слишком слаб, не тревожьте его.
– Понятно, – сказал Рильке. – Хорошо, мы подождем.
– Есть ли у Тахти ближайшие родственники? – спросила медсестра и приготовилась писать в планшете.
– Нет, – сказал Рильке. – Нет у него никого. Только мы, но мы не родственники. Просто друзья.
– Нужно, наверное, позвонить на работу, – сказал Сати. – В офис. Сказать, что Тахти в больнице.
– У вас есть номер? – спросила медсестра.
– Есть его мобильный телефон, – сказал Рильке. – Мы посмотрим и позвоним туда.
– Тогда оставляю это вам, – медсестра перелистнула страницы в планшете. – Обращайтесь на рецепцию, если что-то понадобится.
Она ушла, Сати опустился на сиденье. И тут же снова поднялся на ноги.
К ним шел Серый в сопровождении полицейского.
///
Ночь пятилетней давности. Серый сидит на краю кровати и курит. В темноте огонек от его сигареты покачивается, то поднимается, то опускается. Он одет в темное, и на фоне ночи его почти не видно. Его темная одежда – ночной камуфляж. На нем даже черная шапка, чтобы спрятать светлые, слишком заметные ночью волосы. Он выждет еще несколько минут, прежде чем уйти.
Ночью, говорят, тихо, и многих тишина пугает. Серый не боится тишины. Тишина тоже бывает разная. Бывает светло-голубая, когда опускается туман. Бывает монохромная, и тогда тени особенно отчетливы. Бывает оранжевая, когда вокруг сидят остальные, трутся о него спинами, теплые и живые. Красная тишина бывает разная. Бывает теплая, когда дремлешь на крыше, а бывает ледяная, оскалившаяся, подымающаяся снизу острыми ножами, кромсающая пространство на миллионы осколочных искажений. Красная тишина самая непредсказуемая. От нее никогда не знаешь, что ожидать.
Бывает тишина плотная, болотного цвета, но это опасная тишина, в ней страшно тонуть, из нее можно не выплыть. Такую тишину он слышал только однажды, когда его скинули в ледяную воду. Она расползлась, давила, Серый пытался кричать, но зеленая, страшная тишина кружила его в своем смертельном танце, и он тонул, один на один со страхом, холодом и одиночеством.
Болотно-зеленая тишина самая страшная.
